— Почему ты перестала писать? — спросил он тихо.

Вопрос повис в тишине. Даже Катя перестала хихикать. Я почувствовала, как по спине бегут мурашки.

— После Вани, — ответила я, глядя прямо на него, — слова казались... предательством.

Правда, до несчастного случая я писала. Рассказы, наброски романов — стопки черновиков жили в ящике стола, пахли кофе и несбывшимися мечтами. После того дня слова ушли, будто кто-то выключил свет в комнате, где рождались истории.

Я принесла черновики на работу — не для того, чтобы писать снова. Просто... чтобы они были рядом. Спрятала под кипами отчетов, будто хоронила последнее доказательство, что когда-то умела чувствовать иначе.

И он нашел их.

В его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Бутылка крутилась дальше, но напряжение не уходило.

Когда очередь дошла до Давида (бутылку крутила Катя), она не растерялась:

— Почему ты редко ходишь на корпоративы?

Он медленно допил вино, затем сказал:

— Потому что боюсь сказать или сделать что-то лишнее.

Это признание шокировало всех — даже Николая Петровича.

Игра продолжалась, вино лилось рекой, а Давид... Давид менялся на глазах. Его смех стал громче, плечи расслабились, и когда бутылка снова указала на нас двоих (на этот раз мне задавать вопрос), я спросила:

— Какой ты на самом деле, когда никто не видит?

Он задумался, затем встал и протянул мне руку:

— Пойдём, покажу.

Под одобрительные возгласы коллег он вывел меня на крыльцо, где пахло ночной свежестью и соснами.

— Вот, — он развёл руками, — никаких масок. Просто я.

Из столовой донёсся хохот Кати — игра продолжалась. Но мы уже играли в свою игру. И правила теперь диктовало только сердце.

Ночной воздух обжигал кожу приятной прохладой после душной столовой. Мы стояли на крыльце, и в свете луны тень от сосновых ветвей рисовала на лице Давида причудливые узоры. Из-за спины доносились обрывки смеха и звон бокалов, но здесь, под звездами, существовал только этот момент.

— Так какой же ты на самом деле? — повторила я свой вопрос, облокотившись на деревянные перила.

Давид задумчиво провел пальцем по краю своего бокала.

— По вечерам, когда все расходятся, я иногда делаю вот так. — Он неожиданно поднял руку, ловя в ладонь лунный свет. — Кажется глупым, да?

Я покачала головой, не в силах отвести взгляд от его пальцев, освещенных серебристым светом.

— А еще... — он сделал паузу, — иногда танцую. Без музыки. Просто потому что могу.

Это было настолько неожиданно, что я рассмеялась. Давид — тот самый строгий руководитель, который никогда не позволял себе лишнего движения в офисе.

— Покажи, — неожиданно для себя попросила я.

Он замер, затем медленно поставил бокал на перила. И начал двигаться — неуверенно сначала, просто переступая с ноги на ногу, но постепенно его движения становились плавнее, свободнее. Это не был какой-то определенный танец, скорее импровизация под шепот листьев и далекие голоса сверчков.

— Теперь твоя очередь, — вдруг сказал он, останавливаясь передо мной.

— О нет, я... — я попятилась, но он уже взял мою руку.

Его ладонь была теплой, вопреки ночной прохладе. И когда он мягко потянул меня за собой, я не сопротивлялась. Мы кружились под беззвучную мелодию, то приближаясь, то отдаляясь, как маятник. В какой-то момент я закрыла глаза, и мир сузился до точки соприкосновения наших рук, до его дыхания, смешанного с ароматом сосны и едва уловимым шлейфом одеколона.

— Вот видишь, — его голос прозвучал совсем близко, — иногда нужно просто... позволить себе быть.

Мы остановились, но он не отпускал мою руку. Луна освещала его лицо, и я впервые разглядела крошечные морщинки у глаз — следы улыбок, которые он так редко позволял себе на работе.

Из столовой донесся громкий хохот, за ним — звон разбитого стекла. Мы одновременно вздрогнули и рассмеялись.

— Нас уже хватились, — вздохнул Давид, но не спешил возвращаться.

— Еще минуту, — неожиданно для себя попросила я.

Он кивнул, и мы просто стояли, слушая ночь. Его пальцы по-прежнему обхватывали мои, и в этом было что-то настолько правильное, что сердце сжималось.

— Маша, я... — он начал, но тут дверь столовой распахнулась, и на крыльцо вывалилась Катя, поддерживаемая Олегом.

— Вот где вы! — она радостно замахала свободной рукой. — Мы думали, вы сбежали!

Давид мгновенно изменился в лице — снова стал тем самым сдержанным руководителем. Но когда мы шли назад, к шуму и свету, его мизинец на секунду коснулся моего — быстрый, тайный жест, который никто не мог заметить.

И этого оказалось достаточно, чтобы все внутри запело.

Мы вернулись в столовую, где царил хаос. Николай Петрович, раскрасневшийся и громкий, пытался дирижировать общим пением, Олег фотографировал всех подряд, а Лена, обняв Катю, что-то шептала ей на ухо, пока та заливисто смеялась.

Давид снова надел свою "офисную" маску — прямая спина, сдержанная улыбка, взгляд, который видел все, но ничего не выдавал. Но теперь-то я знала. Знала, что под этим строгим пиджаком скрывается человек, который танцует под луной.

— Так, хватит разваливаться! — Катя вдруг вскочила, едва не опрокинув бокал. — Давайте во что-нибудь сыграем!

— Опять в бутылочку? — застонал Олег.

— Нет! — она лукаво улыбнулась. — В "Правду или действие".

Лена закатила глаза:

— Нам что, двенадцать лет?

Но Катя уже не слушала. Ее взгляд скользнул по мне, потом по Давиду, и в ее глазах загорелся тот самый огонь, который обычно предвещал неприятности.

— Начинаем! — она хлопнула в ладоши. — Маша, правда или действие?

Я почувствовала, как под столом Давид слегка напрягся.

— Правда, — ответила я осторожно.

Катя прищурилась:

— Когда ты в последний раз целовалась?

Стол взорвался смехом и подбадривающими возгласами. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Чуть больше года назад, — тихо сказала я.

Наступила неловкая тишина.

Катя, смутившись, поспешила перевести стрелки:

— Давид, ваш ход! Правда или действие?

Он медленно поднял глаза. В его взгляде читалось что-то опасное.

— Действие.

Катя замерла, явно не ожидая такого поворота. Потом ее лицо озарилось хитрой улыбкой.

— Тогда... поцелуйте того, кто сидит напротив вас!

Сердце упало. Напротив него сидела я.

Давид не шевелился. В столовой повисла гробовая тишина. Даже Николай Петрович перестал жевать.

— Нет, — наконец сказал он.

— О-о-о, — разочарованно протянула Катя. — Тогда придется выпить!

Он без колебаний налил себе полный бокал вина и осушил его одним глотком. Глаза коллег округлились.

— Ваша очередь, Маша, — сказал он, ставя бокал на стол. — Правда или действие?

Я видела в его взгляде вызов.

— Действие.

Уголки его губ дрогнули.

— Тогда... станцуйте со мной. Здесь. Сейчас.

В столовой ахнули. Катя чуть не упала со стула.

— Музыки же нет! — попыталась я возразить.

Давид достал телефон, нашел что-то в плейлисте, и через секунду тихие гитарные аккорды заполнили комнату.

— Это же... — Лена ахнула.

— "Твои глаза" из твоего рассказа, — тихо сказал Давид, не сводя с меня глаз. — Ты писала, что Ваня любил эту песню.

У меня перехватило дыхание. Он запомнил.

Я встала. Он встал. И посреди этой столовой, под взглядами остолбеневших коллег. Его рука осторожно легла на мою талию, моя ладонь — на его плечо. Мы не подходили друг другу по росту, шаги были неуверенными, но в этот момент ничего больше не существовало.

— Ты прочитал все мои рассказы, — прошептала я.

— Каждый, — он чуть притянул меня ближе. — И я хочу, чтобы ты снова начала писать.

Песня закончилась. Мы замерли, осознавая, что только что сделали. Вокруг раздались нерешительные аплодисменты.