День тянулся медленно, словно карамель на морозе. Солнечные зайчики плясали по клавиатуре, а я ловила себя на том, что краем глаза слежу за его фигурой за стеклянной перегородкой. Он сидел с идеально прямой спиной, изредка проводя рукой по виску — единственный признак усталости, который он себе позволял.

В обеденный перерыв я обнаружила на своем столе чашку чая с тонким ломтиком лимона, плавающим как золотая рыбка в янтарной воде. Рядом лежала записка с размашистым почерком: "Для концентрации". Ни подписи, ни имени — только два слова, которые заставили мое сердце сделать странный кульбит в груди.

Когда закончился рабочий день, я замерла у выхода из издательского дома, наблюдая, как ливень стирает границы города, превращая его в размытую акварель сквозь потоки дождя. Вдруг за спиной раздались шаги — чёткие, размеренные, будто отмеряющие время между вспышками молний.

— Вы забыли зонт.

Я обернулась и увидела его, стоящего в полуметре — достаточно близко, чтобы разглядеть капли дождя, застрявшие в его ресницах, достаточно далеко, чтобы сохранить эту безумную дистанцию, которая всегда была между нами.

— Как вы узнали?

— Я заметил его на вашем стуле, — он протянул черный зонт с деревянной ручкой, отполированной до блеска.

Я взяла зонт, и в этот момент наши пальцы почти соприкоснулись — почти, но не совсем. Между ними оставался микроскопический зазор, наполненный чем-то невысказанным.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как тепло разливается по щекам.

Он лишь кивнул и повернулся, его тень растворилась в полумраке коридора, оставив после себя лишь аромат цитрусов, еловый веток и легкое головокружение.

А я стояла у окна, наблюдая, как дождь рисует узоры на стекле, и думала о том, что самые строгие люди часто оказываются теми, кто прячет за своей безупречностью самые глубокие трещины. И, возможно, именно поэтому его холодность теперь казалась мне не ледяной стеной, а тонкой корочкой льда на весеннем озере — хрупкой и готовой растаять при первом же теплом луче.

Кончики моих пальцев побелели от напряжения, когда я вбивала последние цифры в отчет. Давидовы "исправления" красовались на полях — аккуратные, как строчки стихотворения, написанного психопатом. Каждая пометка жалила сильнее осы.

— Срок истекает через сорок три минуты.

Его голос за спиной заставил меня вздрогнуть. Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его дыхания на затылке. Бергамот и что-то металлическое — чернила? Кровь? Наверное, у этого робота вместо крови текла чернильная паста.

— Я в курсе, — прошипела я, ударяя по клавишам с такой силой, что одна из них отлетела.

Он поднял клавишу двумя пальцами, будто это была улика на месте преступления.

— Ваш стиль работы напоминает мне слона в посудной лавке. Эффектно, но непрактично.

— А ваш стиль напоминает работу палача. Точно, методично, без души.

Кабинет замер. Даже вентилятор в системном блоке перестал жужжать, будто затаил дыхание. Его глаза — обычно серые, как офисные ксероксы — вдруг потемнели, став цветом грозового неба.

— Душа, — произнес он медленно, — роскошь, которую не каждый может себе позволить.

Он положил клавишу на стол и вышел, оставив после себя лишь легкое дрожание воздуха и пятно от его чернильной ручки на моем отчете. Я швырнула вслед степлер — он ударился в косяк, оставив вмятину.

Я вышла из кабинета в туалет. Мне хотелось немного освежиться и смыть свою медленно растекающуюся ненависть по венам. Какой же приставучий!

Когда я вернулась на свое рабочее место, то обнаружила на своем столе стаканчик мятного чая — без записки, без объяснений. Тонкий аромат мяты дразнил меня, напоминая о его вечной безупречности. "Завтра принесу свой чай," — мысленно пообещала я, — "свои ручки, свою ненависть — чистую, неразбавленную его мнимой заботой."

Не прошло и часа, как около моего стола появился сам Давид Игоревич. Я так увлеклась составлением отчета, что не заметила его приближения, пока он не положил передо мной папку с документами. Неловкое движение руки — и недопитый чай опрокинулся, превращая аккуратные колонки цифр в абстрактные разводы.

— Поздравляю, — его голос звучал ледяными иглами. — Теперь ваши отчеты могут претендовать на место в галерее современного искусства.

Я медленно подняла голову. Он стоял, скрестив руки, его идеально выглаженный пиджак подчеркивал линию плеч. Солнечный свет из окна рисовал вокруг него резкий силуэт, будто подчеркивая неестественную правильность каждого изгиба.

— Несчастный случай, — пробормотала я, хватая салфетки. Мои пальцы дрожали, оставляя на бумаге жирные размазанные следы.

— Как и ваше трудоустройство сюда, — он сделал шаг вперед, и я вдруг заметила, как его тень на стене странно дрожит, будто живая.

В ярости я швырнула мокрые салфетки в сторону урны. Они упали на пол, не долетев полметра.

— Великолепно, — уголок его рта дрогнул.

— Вы... - я вскочила, чувствуя, как жар разливается по щекам.

— Я? — он наклонился ближе, и в его обычно холодных глазах вдруг мелькнула искра, которую я не могла распознать.

Наш поединок прервал телефонный звонок. Давид мгновенно выпрямился, поправил галстук и превратился обратно в безупречного Давида Игоревича, каким его знал весь офис.

После того как я пришла в офис после похода в дамскую комнату, то обнаружила на столе бумажный самолетик, сложенный с просто иделаьно. Развернув его, увидела испорченный лист отчета с оценкой "5/10" и пометкой: "Композиция требует доработки".

Не раздумывая, я запустила самолетик через стеклянную перегородку, разделявшую наши рабочие зоны. Он плавно приземлился прямо перед его клавиатурой.

Через пять минут мой "боевой снаряд" вернулся — теперь с хвостом из скрепок и новой надписью: "Аэродинамика хромает. Исправить к 15:00".

К обеду наша "война" достигла невероятных масштабов: мой бумажный танк, склеенный из черновиков квартального отчета, "подбил" его канцелярский степлер, стоявший на краю стола. Его оригами-дракон, сложенный из служебной записки, "сжег" мою стопку документов, разбросав их по столу. Мой самолетик с надписью "Белый флаг" совершил идеальное приводнение прямо в его чашку с чаем.

После нашей «бумажной войны» что-то щелкнуло внутри. Давид Игоревич — ворчун, педант, ходячий свод бухгалтерских правил — вдруг раскрылся как человек с нелепым и совершенно очаровательным чувством юмора.

Например, как он прикусывает нижнюю губу, когда складывает очередную фигурку — так сосредоточенно, будто от этого зависит судьба мира. Или как его обычно строгие глаза вдруг оживают, когда бумажный самолётик, описав идеальную дугу, приземляется прямо на мой стол.

Но самое забавное — это уголок его блокнота. Там всегда притаились несколько крошечных журавликов и лягушек, будто он в перерывах между цифрами и отчётами украдкой учится магии оригами. Суровый офисный самурай, а в душе — мастер бумажного ниндзюцу.

Интересно, он вообще подозревает, что я это вижу?

Следующий день снова начался с проливного дождя, и я поспешно побежала в сторону издательского дома, промокая насквозь. Зонтик я куда-то потеряла или забыла взять, и сегодня мне предстояло выглядеть, как мокрая курица — волосы прилипли к лицу, макияж растёкся в грязные потёки, а одежда прилипла к телу. Весь образ был похож на хаос: укладка превратилась в нечто свисающее и растрёпанное, а лицо — в мокрую маску.

— Почему я не вызвала такси? — с досадой вздохнула я, пытаясь привести себя в порядок у зеркала в туалете. Внутри всё кипело от раздражения. Слава богу, хоть додумалась взять немного косметики!

В наш отдел пожаловал сам генеральный директор — солидный мужчина лет сорока, с животиком, выдающим любовь к пиву, и начисто лишенный растительности на голове, будто бы сам бог лысин лично благословил его на этот пост.