Вечер тянулся медленно, наполненный тихими звуками — треском огня, шуршанием страниц, скрипом моих спиц. Страх не исчез совсем, он просто отступил на задний план, уступив место усталости и хрупкому чувству домашнего уюта.

Перед сном Давид вдруг сказал:

— Завтра надо сходить к ручью за водой. Запас заканчивается.

— Я пойду с тобой, — сразу же предложила я.

Он кивнул.

— Хорошо. Вдвоем веселее.

Это было крошечное, обыденное решение — сходить за водой. Но в нем было что-то важное. Что-то, что говорило о том, что мы не просто выживаем. Мы живем. Пусть и в бегстве, пусть и в страхе, но мы строим свой быт, свои привычки. Свой крошечный, хрупкий мир.

Я легла спать, прислушиваясь к ровному дыханию Давида на соседней кровати. За окном выла вьюга, но здесь, внутри, было тихо и почти безопасно. Всего ничего осталось до Испании. До солнца. До апельсинов с того самого дерева.

Утро началось с тишины. Не той гнетущей, что давила на виски, а мягкой, снежной, укутавшей мир ватным одеялом. Я проснулась от стука дверцы печи — Давид уже растапливал её, его силуэт вырисовывался в предрассветных сумерках.

«За водой», — вспомнила я его вчерашние слова и потянулась за валенками. Они были холодными и влажными на ощупь.

Мы молча позавтракали овсянкой, запивая её горячим чаем из жестяных кружек. Потом оделись — я закуталась в бабушкин платок, найденный в сундуке, Давид натянул на себя всё, что было самым тёплым.

Дорогу к ручью замело так, что едва угадывалась тропинка. Идти приходилось по очереди — первый прокладывал путь, второй шёл по следам. Снег слепил глаза, налипая на ресницы. Воздух был колючим и обжигающе чистым.

Ручей, к счастью, не замёрз полностью. У самого берега вода бурлила тёмной, живой струёй, от которой поднимался лёгкий пар. Пока Давид наполнял фляги, я, по его просьбе, стояла на стреме, вглядываясь в заснеженный лес. Глаза слезились от белизны, и в каждом силуэте обледеневшей сосны мерещилась угроза.

Вдруг где-то совсем близко хрустнула ветка. Не под ногой, а в стороне. Мы замерили одновременно, взгляды встретились. Давид медленно выпрямился, одной рукой отодвигая меня за спину, другой сжимая пустую флягу как потенциальное оружие.

Из-за деревьев, фыркая и разгребая снег мордой, появился лось. Огромный, древний, с мощными рогами, покрытыми инеем. Он прошёл метрах в двадцати от нас, не обращая никакого внимания, величественный и равнодушный хозяин этой тишины.

Мы выдохнули одновременно. Давид нервно хмыкнул:

— Охрана подкачала. Пропустила диверсанта.

На обратном пути мы несли воду молча, но напряжение немного ослабло. Этот случайный гость напомнил, что в этом лесу есть жизнь помимо нашего страха.

Вечером, после скудного ужина, Давид неожиданно сказал:

— Знаешь, а ведь скоро Рождество. Католическое.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Ты разбираешься в этом?

— Нет, — он усмехнулся. — Но твоя мама в прошлый раз упомянула. Говорила, что они с отцом всегда наряжают маленькое деревце во дворе. Для местных традиций.

Он замолчал, глядя на огонь в печи.

— Может, и нам стоит? — вдруг предложил он, не глядя на меня. — Найти ёлочку. Ну, или сосновую ветку. Чтоб не так... тоскливо.

Я смотрела на его профиль, освещённый пламенем. Это было так на него не похоже — предлагать что-то, не имеющее практической цели. Просто для души.

— Давай, — прошептала я.

На следующий день мы отправились на «охоту» за ёлкой. Вернее, за любой хвойной веткой, которую можно было бы унести с собой. Это занятие, столь обыденное для любого человека на свободе, для нас превратилось в настоящую операцию. Мы ушли дальше в лес, чем обычно, постоянно оглядываясь и прислушиваясь.

Ветку мы нашли обломанную, лежащую на снегу — небольшую, пушистую пихтовую. Давид аккуратно стряхнул с неё снег и пронёс до самого дома, как драгоценность.

Вечером мы наряжали нашу «ёлку». Украшений не было. Мы вырезали из остатков упаковки от продуктов несколько снежинок, развесили на колючках несколько ягод шиповника, которые я засушила ещё осенью. Вместо звезды Давид приладил на самый верх маленькую шишку.

Мы стояли и смотрели на наше творение, поставленное в жестяную банку из-под тушёнки. Оно было жалким и прекрасным одновременно. Символом той нормальной жизни, за которую мы цеплялись изо всех сил.

— Красиво, — тихо сказал Давид и потупился, словно смущаясь своей сентиментальности.

— Да, — согласилась я, чувствуя, как в горле снова стоит ком. — Очень.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Смотрела на тёмный силуэт ветки на фоне заиндевевшего окна и думала о том, что даже здесь, в этой ледяной пустоши, можно найти немного тепла. И самое главное — его можно создать своими руками. Вместе.

Тишина после метели была оглушительной. Мы проснулись в абсолютной, немыслимой тишине, будто мир за окном вымер. Снег заметал нашу избушку почти по самую крышу, превратив её в белый, безмолвный курган.

Давид первым подошёл к окну, протёр заиндевевшее стекло рукавицей.

— Ничего не видно. Снег по самые рамы. Выхода нет.

Его голос звучал спокойно, почти буднично, но я увидела, как напряглись мышцы на его спине. Занесённые двери и окна означали не только плен, но и страшную уязвимость. Мы оказались в ловушке.

Первые сутки мы пытались сохранять спокойствие. Экономили дрова. Готовили скудные запасы еды — овсянку, тушёнку, сухари. Говорили мало. Каждый погрузился в свои мысли, отдаваясь на волю тревожного воображения.

На вторые сутки Давид не выдержал. Он взял старую сковороду и принялся копать. Я присоединилась, отчаянно работая железной миской. Мы рыли тоннель в снегу, узкий, душный, осыпающийся на голову мокрыми комьями. Работа отупляла, заставляла забыть о страхе. Мы молча сменяли друг друга, пока наконец не пробились на поверхность

Ночь была ясной, морозной. Небо усыпали миллионы звёзд, таких ярких и близких, что казалось, до них можно дотронуться рукой. Мы стояли по колено в снегу, запрокинув головы, и просто дышали. Дышали свободой, пусть и временной, и невероятной, пронзительной красотой этого застывшего мира.

— Как же всё-таки... огромно, — прошептал Давид, и его голос прозвучал непривычно задумчиво.

В ту ночь мы разожгли печь посильнее и позволили себе чуть больше тепла. Сидели на полу у огня, завернувшись в одеяло, и пили горячий чай, молча глядя на пламя. Наша ёлочка-ветка стояла в углу, напоминая о другом, далёком празднике.

На третий день мы обнаружили, что ручей полностью замёрз. Лёд был толстым, непробиваемым. Воды оставалось на два дня, если экономить.

Именно тогда впервые за всё время я увидела на лице Давида не тревогу, а нечто похожее на отчаяние. Он сидел на краю кровати, опустив голову на руки, и его плечи были ссутулены так, словно на них давила вся тяжесть снега, скопившегося на крыше.

Я подошла и села рядом, положив руку ему на спину.

— Придумаем что-нибудь.

Он не ответил, лишь сжал пальцы на затылке ещё сильнее.

Вечером я разбудила его из-за странных звуков. Давид вскочил, мгновенно проснувшись, схватился за топор.

— Это что?

— Слушай, — прошептала я.

Шуршание раздавалось с чердака — лёгкое, настойчивое. Давид молча подставил к люку стол, взобрался на него и осторожно отодвинул засов.

Оттуда, из темноты, на нас посыпался снег. И вместе с ним — десятки маленьких, тёмных зёрен.

Мы стояли и смотрели на рассыпавшееся по полу зерно. Потом Давид медленно поднял голову и посветил фонариком. На чердаке, в старой, прогнившей закромах, мыши устроили себе кладовую. Мешок с овсом, забытый предыдущими хозяевами Бог знает сколько лет назад, был прогрызен, и часть запасов высыпалась наружу.

Мы молча переглянулись. Тогда Давид рассмеялся. Тихим, счастливым, почти истерическим смехом. Он смеялся, запрокинув голову, а потом схватил меня за руки и закружил по нашей тесной избушке, не обращая внимания на рассыпанный овёс.