— Больно?

Он перевернулся, поймал мою руку, прижал к груди, где под кожей бешено колотилось сердце:

— Спроси утром.

Я проснулась от звука льющейся воды. Простыня с его стороны была аккуратно заправлена, подушка лежала ровно по центру. На тумбочке — его часы, поставленные параллельно краю.

Из кухни доносился запах кофе. Я накинула его рубашку и вышла.

Давид стоял у плиты, помешивая омлет. На столе уже стояли две чашки — его черная и моя синяя, ручками повернутыми под одинаковым углом.

— Ты всегда такой... — я сделала жест, указывая на безупречный порядок.

Он улыбнулся, перекладывая омлет на тарелку:

— Привычка. Без порядка в цифрах — хаос в отчетности.

Я села, заметив, как его взгляд на секунду задержался на слегка криво лежащей салфетке. Он поправил ее бессознательным движением.

— А в жизни тоже всё по графику? — я взяла чашку, специально повернув ручку влево.

Его пальцы дрогнули, но он только покачал головой:

— Были исключения.

— Например?

— Ты. Вчера.

А после того как мы позавтракали и собрались, то решили пойти вместе пешком до работы.

Он старался подстраиваться под мой медленный шаг. В лифте он просто смотрел на меня и улыбался. Мы выглядели как два подростка, которые влюбились и не могут удержать свои чувства.

Вместе направились в сторону наших столов. Лена удивленно посмотрела на меня и улыбнулась. После выходных на базе отдыха мы с ней сблизились. До этого мне не хотелось ни с кем заводить дружеских отношений на работе и в принципе.

В девять часов утра в общий чат пришло сообщение:

«Планера в 10. Принести отчеты по форме № 4».

Лена тут же посмотрела на меня и написала мне сообщение:

«Смотри-ка, наш главбух сегодня особенно точен. Обычно он присылает сообщения в 9:15»

Я закусила нижнюю губу до боли, ощущая на языке солоноватый привкус крови. Всего час назад длинные пальцы с аккуратными кутикулами, способные за минуту обнаружить ошибку в шестизначном числе, бесцеремонно запутывались в моих волосах, вырывая шпильки и распуская каштановые пряди по подушке. Теперь же они методично выстукивали сухие цифры в отчете, сохраняя безупречную профессиональную дистанцию.

Мой взгляд блуждал по офисному пространству, но мысли упрямо возвращались к сегодняшнему рассвету, когда его ладонь, обычно холодная и сдержанная, прожигала мне кожу через тонкую ткань простыни. Кто мог подумать, что за этим безупречным фасадом "мистера Идеальность" скрывается такой необузданный темперамент?

Стеклянная перегородка, созданная для прозрачности рабочих процессов, превратилась в мучительную витрину. Давид сидел в своей привычной позе — спина прямая как струна, левая рука лежит на клавиатуре, правая держит ручку, готовую в любой момент сделать пометку на полях. Но сегодня в его обычно безупречном образе появились трещины: третий раз за утро он поправлял один и тот же документ, а на лбу выступила тонкая испарина, которую он смахнул нехарактерно резким движением.

Когда наши взгляды случайно встретились, время, будто остановилось. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, но такой знакомой мне улыбке — той самой, что появлялась, когда он находил ошибки в моих отчетах. Только теперь я знала истинное значение этого выражения.

— Мария Владимировна!

Голос Татьяны Викторовны разрезал воздух как нож. Она стояла у моего стола, постукивая длинным малиновым ногтем по стеклу перегородки. Ее фирменный аромат "Шанель № 5" смешался с запахом свежезаваренного кофе, создавая удушливую смесь.

— Вы не сдали корректировки по вчерашним накладным.

Я потянулась за папкой, но ее орлиный взгляд уже зацепился за едва заметный фиолетовый отпечаток у ворота моей блузки. Мои пальцы непроизвольно потянулись к шее, но я резко опустила руку, понимая, что этим только подтверждаю ее догадки.

— Вот, держите, — я протянула документы, чувствуя, как Лена за соседним столом затаила дыхание, делая вид, что увлечена монитором, но ее уши буквально вытянулись в нашу сторону.

— Как интересно, — бухгалтерша наклонилась ко мне, и я увидела в ее глазах холодный расчет. — Кажется, наша новенькая нашла... особый подход к руководству.

За стеклом раздался резкий стук. Давид встал, его тень накрыла нас обеих. В его обычно бесстрастных глазах бушевала буря, но голос звучал ледяным спокойствием:

Татьяна Викторовна, разве ваш отчет по НДС не должен быть у меня через, — он нарочито медленно посмотрел на часы, — девять минут?

Она замерла, как мышь перед змеей, затем фыркнула и удалилась, бросив на мой стол многозначительный взгляд. Ее глаза скользнули по фотографии Вани в серебряной рамке — последнему островку моей прежней жизни, который я никак не могла убрать.

На планерке атмосфера была наэлектризована. Николай Петрович, наш дородный директор, сидел как судья на возвышении, его маленькие глазки-бусинки с любопытством перебегали с меня на Давида и обратно. Когда настала моя очередь отчитываться, в горле пересохло.

— Мария, ваш отчет? — его голос прозвучал как удар гонга.

Я открыла рот, но Давид опередил меня, протянув папку с характерным для него безупречным движением:

— Здесь. Все проверено. Точность до копейки.

После собрания мне пришло сообщение с просьбой поужинать. Я глупо улыбнулась и согласилась.

После работы я вышла на парковку, его черный "Ауди" уже ждал меня. Через тонированное стекло я увидела, как его пальцы нетерпеливо барабанят по рулю. Этот ритм был мне хорошо знаком — так он обычно вел себя перед важными переговорами.

Дверь открылась, и в салоне пахло его одеколоном, дорогой коже. Он повернулся ко мне, а я быстрым движением соприкоснулась с его губами.

Черный ауди мягко и плавно катил по вечерним улицам, оставляя за собой шлейф уличных фонарей. Давид сидел за рулем. Я смотрела на него и не могла поверить своим глазам. Кто же знал, что я когда-то буду сидеть с ним в одном автомобиле и любоваться им. Его профиль был красивым — резкая линия скулы, тень от длинных ресниц, плотно сжатые губы.

Давид резко свернул в сторону набережной, и я невольно вцепилась в ремень безопасности. Давид вел автомобиль так же, как и жил — точно, расчётливо, но с крупиночкой страсти, которая прорывалась на резких поворотах.

— Мы же вроде как ужинать собирались? — мой голос прозвучал хрипло.

Мужчина лишь бросил на меня взгляд, в котором читались незнакомые чувства — дикость и что-то еще.

— Хочу что-то важное тебе показать, — он слегка улыбнулся и продолжил смотреть на дорогу.

Двигатель заглох, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем остывающего мотора. Я смотрела на серый фасад пятиэтажки, на облупившуюся штукатурку и темные окна. Это был не тот район, где я ожидала оказаться.

— Где мы? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо в тесном пространстве салона.

Давид не ответил сразу. Его пальцы все еще сжимали руль, будто он продолжал вести несуществующую машину. Он смотрел на подъезд, на дверь, покрашенную в давно выцветший синий цвет.

— Это мой дом, — наконец сказал он, и в его голосе не было ни гордости, ни смущения. Просто констатация факта. — Точнее, был. До шестнадцати лет.

Я повернулась к нему, удивленно приподняв бровь. Мистер Идеальность, человек в безупречных костюмах и с часами дороже моей трехмесячной зарплаты, вырос здесь? В этом старом доме с кривыми балконами и ржавыми водосточными трубами?

Он, словно угадав мой вопрос, коротко усмехнулся — сухим, безрадостным звуком.

— Непохоже на пентхаус с видом на море, да? — Он отстегнул ремень безопасности. — Пойдем. Я не могу объяснить это в машине.

Мы вышли на улицу. Воздух здесь пах иначе, чем у моего дома — не солью и свежестью, а пылью, асфальтом и сладковатым запахом цветущей где-то за забором акации. Давид подошел к подъезду и провел ладонью по шершавой поверхности стены, словно здороваясь со старым знакомым.