Его взгляд на секунду задержался на мне, тяжелый, как пресс, будто проверяя, усвоила ли я сказанное им. Потом мужчина резко развернулся и ушел, оставив после себя напряженную тишину, в которой только мониторы бухгалтеров мерцали тусклым голубым светом.

Коллеги по — прежнему не поднимали голов, но я знала — они все слышали.

Квартиру я сняла в пятнадцати минутах ходьбы от работы. Старый пятиэтажный дом с облупившейся штукатуркой, но с видом на море. Когда я впервые открыла окно, соленый ветер ворвался в комнату, смешавшись с запахом свежей краски.

— Здесь будет ваша кровать, — сказала хозяйка, стуча каблуками по скрипучим половицам. — А здесь можно поставить письменный стол. Вид, конечно, не пятизвездочный, но зато море под боком.

Я кивнула, глядя на серую полосу горизонта. Волны бились о бетонный забор, как пациенты в психушке — методично, без надежды.

— Беру.

Вечером, распаковывая чемодан, я нашла на дне его фотографию. Ваня смеялся, держа в руках букет полевых цветов. Я сжала снимок в кулаке, но не выбросила — положила в ящик тумбочки, как кладут в могилу последнюю горсть земли.

Хоть дом и был не новым, но маленькая квартирка пришлась мне по душе. Всего двадцать три квадратных метров, но каких! Я уже представила, куда разложу все вещи. Кухня была выполнена в теплых тонах, а на окнах висели розовые занавески. Казалось, что я стала маленькой девочкой, которая попала в дом Барби.

За два дня я успела обжиться и купить пару вещей в квартиру. Стеклянный стол красовался у окна, а небольшой телевизор тихо гудел каждый вечер. Жизнь, казалось, налаживается, но пустота в сердце не оставляла меня ни на минуту.

Первая неделя в новом городе прошла в тумане. Я научилась избегать взглядов коллег, освоила маршрут от дома до работы, привыкла к шуму прибоя под окном. Только Давид Игоревич не давал расслабиться — его придирки следовали одна за другой.

— Вы опоздали на три минуты, — говорил он утром.

— Кофе на столе оставляет круги, — бросал днем.

Я молча кивала, пряча дрожь в руках. Море за окном офиса было спокойным и равнодушным свидетелем этих маленьких войн.

Однажды, когда он особенно допекал меня придирками, я не выдержала:

— Почему вы меня ненавидите?

Давид замер, его пальцы застыли над клавиатурой.

— Я не ненавижу вас, — ответил он после паузы. — Я просто не понимаю, как можно так халатно относиться к работе.

— А я не понимаю, как можно быть таким... — Я запнулась, подбирая слово.

— Идеальным? — он усмехнулся.

— Бесчеловечным, — выдохнула я.

Наступила тишина. Где-то за стеной зазвонил телефон. Давид первым отвел взгляд.

— Завтра совещание в девять. Не опаздывайте.

Той ночью я долго стояла у окна, слушая, как море лижет берег. Вода блестела под луной, как разлитая ртуть. Я вдыхала соленый воздух и думала, что, возможно, здесь я смогу заново научиться дышать.

Глава 4

Прошел год.

Семь часов вечера. Рабочий день закончился. Наконец-то. Я потянулась, чувствуя, как затекли плечи после долгого сидения за компьютером. В офисе уже никого не осталось — даже уборщица закончила свои дела. Только мы с Давидом, задержались, как обычно. У нас это вошло в привычку — доделывать всё до конца, даже если формально рабочий день уже закончен.

Когда часы показали ровно семь, мы молча встали из-за столов и направились к лифту.

— Подбросить? — спросил Давид, когда мы вышли на улицу.

Я нахмурилась. Мы с ним работали в одном отделе уже год, но дальше формального общения дело не заходило. Он был из тех людей, которые всегда всё делают идеально, — за что я в шутку называла его "мистером Идеальность". И вот теперь он предлагает подвезти?

— Спасибо, но я справлюсь, — ответила я, представляя, как это могло бы закончиться. Вдруг он окажется маньяком? Или просто захочет поучать меня всю дорогу? Нет уж.

— Как скажешь, — пожал он плечами, и мы зашагали к лифту.

В лифте я случайно поймала своё отражение в зеркальной стене и замерла. Когда я успела превратиться в эту усталую, хмурую женщину? Мне всего двадцать пять, а выгляжу на все тридцать. Глаза, которые раньше светились, теперь смотрели устало, губы были плотно сжаты.

"Всё, хватит", — подумала я.

— Давид... — неожиданно для себя начала я.

Он повернулся, удивлённо подняв бровь.

— Да?

— Ты ещё... подвезёшь? — спросила я, стараясь звучать нейтрально.

Он улыбнулся:

— Конечно.

Мы сели в его машину. Молчание было комфортным — ни к чему притворяться, что нам есть о чём поговорить.

— Спасибо, — бросила я, когда он остановился у моего дома.

Он замер, будто не ожидал такого.

— Что-то не так? — я скосила на него взгляд.

— Нет, просто... не думал, что дождусь от тебя "спасибо", — он усмехнулся.

Я хлопнула дверцей и, не прощаясь, направилась в парикмахерскую. Решено — меняюсь.

— Хочу белые волосы и стрижку до плеч, — сказала я мастеру.

Через полтора часа в зеркале на меня смотрела совсем другая девушка. Белоснежные волосы, острое каре, яркие глаза. Я улыбнулась — впервые за долгое время.

На следующее утро я превратила сборы в настоящий ритуал. Ловко застегнула бежевые лодочки на тонком ремешке, обвивающем щиколотку, как изящные кандалы. Кулон в виде разбитого сердца — холодное серебро коснулось кожи ледяным поцелуем. Браслет с крошечными замочками звонко щелкнул на запястье, словно ставя последнюю точку в этом утреннем таинстве.

Я повертелась перед зеркалом. Белые волосы, теперь короткие и дерзкие, блестели как снег на утреннем солнце. Серёжки-капельки покачивались при каждом движении, ловя свет. Стрелки — ровные, как рельсы. Ресницы — густые, будто нарисованные тушью в японской гравюре. А губы... Алые, как спелая вишня, которую так и хочется сорвать.

— Чёрт возьми, — прошептала я, разглядывая своё отражение. Маленький рост, тонкая талия — теперь я выглядела как та самая девчонка, которой была пару лет назад, только... лучше. Взрослее. Опаснее.

Автобус? Нет уж. Сегодня я заслужила такси с кондиционером и водителем, который будет называть меня "барышней". Пусть весь мир увидит новую меня. Пусть Давид...

Я резко оборвала эту мысль, но уголки губ сами потянулись вверх.

Утро ворвалось в окна издательского дома золотистыми бликами, играющими на полированной поверхности моего стола. Я машинально поправила стопку документов, когда в воздухе повеяло холодком — будто кто-то открыл дверь в зимний сад. Давид Игоревич вошел неслышными шагами хищника, привыкшего подкрадываться к добыче. Его тень легла на мои бумаги прежде, чем я услышала голос:

— Восемь часов пятьдесят восемь минут. Вы снова балансируете на грани опоздания.

Его пальцы, напоминающие скорее хирургические инструменты, чем часть человеческого тела, потянулись к отчету, который я только что распечатала. Бумага зашуршала под его прикосновением, будто пугаясь собственного несовершенства.

— Третья страница, — произнес он, и в его голосе зазвучали стальные нотки. — Вы перепутали процентные соотношения.

Я впилась взглядом в злополучную страницу, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Цифры расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленный узор.

— Это... техническая ошибка.

— Ошибки — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — его дыхание пахло мятной жевательной резинкой и чем-то еще — возможно, горечью слишком крепкого кофе.

Мужчина сел за свой стол и принялся исправлять отчёт. Меня немного огорчило то, что он никак не отреагировал на мой внешний вид — лишь бросил хмурый взгляд в мою сторону. Я думала, что вчерашняя поездка улучшила наши отношения но, возможно, я ошибалась. Через пару минут Давид Игоревич положил передо мной исправленный вариант, и на мгновение наши пальцы оказались так близко, что я почувствовала исходящее от них тепло. Странно — я всегда представляла его руки холодными, как мрамор.