Лена сделала шаг вперед.

— Мы с тобой, Маш, — тихо сказала она. — Мы все знаем. Всю правду. Мы не дадим им вас тронуть.

Я почувствовала, как к горлу подступают слезы. Я не ожидала этого. Никогда.

Давид тоже смотрел на них, и его обычно непроницаемое лицо дрогнуло.

— Спасибо, — сказал он, и его голос впервые зазвучал с искренней, не сдерживаемой эмоцией. — Но то, что мы сейчас сделаем… это может стоить вам всех работы.

— Да и черт с ней, с работой! — громко сказал Олег. — Зато спать спокойно будем.

Давид кивнул и повел меня дальше, к конференц-залу. У дверей уже толпились журналисты, щелкали камерами. Среди них я увидела худощавого мужчину в очках — Максима. Он поймал мой взгляд и коротко кивнул.

И тут из своего кабинета вышел Николай Петрович. Он был красен от ярости.

— Что это за цирк?! — загремел он. — Кто разрешил сборище? Игорь! Немедленно разгони этих бездельников!

Но Игоря нигде не было видно.

Давид остановился прямо перед ним.

— Цирк заканчивается, Николай Петрович, — сказал он тихо, но так, что каждое слово было слышно в наступившей тишине. — Мы вызываем вас на совет директоров. Немедленно. И мы предъявляем вам вот это.

Он раскрыл папку. На верхнем листе был распечатан скрин — перевод с офшорного счета на огромную сумму. В графе «отправитель» значилось название одной из фирм-однодневок. А в графе «получатель» — имя Николая Петровича.

Лицо директора побелело. Он отшатнулся, будто получил удар.

— Это… это подделка! Клевета!

— Нет, — холодно парировал Давид. — Это только начало. Вся цепочка — здесь. И она ведет прямо к вам.

Он повернулся к журналистам.

— Уважаемые коллеги, прошу в зал. У нас есть, что вам показать.

Начался ад. Вспышки камер, крики вопросов, возмущенный рев Николая Петровича, который пытался все отрицать, но с каждым новым документом, который Давид и я по очереди предъявляли, его защита рушилась.

И тут Давид взял слово последний раз.

— И есть еще одна вещь, — его голос зазвучал зловеще тихо. — Та самая, о которой я говорил. — Он достал из папки старую, пожелтевшую фотографию. — Это снимок со старого корпоратива. Десять лет назад. Обратите внимание на этого человека.

Он показал на молодого, улыбающегося Николая Петровича, обнимающего другого мужчину.

— Это Алексей Семенов. Бывший коммерческий директор. Покончил с собой через год после этого снимка. Официально — из-за депрессии. Но… — Давид положил рядом распечатку банковского перевода. Огромный перевод на личный счет Николая Петровича за неделю до смерти Семенова. — Я думаю, он стал слишком много знать о ваших первых аферах, и вы заставили его замолчать. Навсегда.

В зале повисла гробовая тишина. Даже журналисты онемели. Николай Петрович смотрел на фотографию, и его лицо было маской чистого, животного ужаса.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из него вырвался лишь хрип. Он схватился за сердце и медленно, очень медленно осел на пол.

Поднялась паника. Кто-то крикнул «скорую!». Журналисты ринулись вперед, снимая падающего директора.

Давид стоял неподвижно, глядя на поверженного врага. В его глазах не было торжества. Была лишь пустота и усталость.

Он обернулся ко мне и протянул руку.

— Все кончено, — сказал он. — Пошли домой.

И мы вышли из зала, оставив за спиной хаос и крушение жизни, которую кто-то выстраивал годами. Мы вышли на свободу.

Мы вышли на улицу, и яркий солнечный свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Крики, сирены скорой, которая только что подъехала к подъезду, возбужденные голоса журналистов — все это осталось за тяжелой дверью. Здесь, на тротуаре, было тихо и пустынно. Словно в городе всего два человека — я и он.

Давид стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то вдаль, не видя ничего. Его лицо было серым от усталости, пальцы непроизвольно подрагивали. Я молча подошла и взяла его руку. Он вздрогнул, словно очнувшись ото сна, и посмотрел на меня. В его глазах была пустота, как после боя.

— Все? — тихо спросила я, сама не веря, что это возможно.

— Пока да, — он провел свободной рукой по лицу. — Его увезли с сердечным приступом. Полиция поехала за ним. Теперь... бумажная волокита, допросы, суды. Но самое страшное позади.

Он сказал это, но по его напряженным плечам было видно — он не верил в это до конца. Тень от всего произошедшего будет долго преследовать нас.

— Куда мы пойдем? — спросила я. В его квартиру? В мою? Оба места теперь казались чужими, зараженными страхом и недоверием.

Он помолчал, раздумывая.

— Поедем к морю, — неожиданно сказал он. — Просто поедем. Куда глаза глядят.

Мы пошли пешком, молча, не отпуская руки друг друга. Городской шум постепенно стихал, сменяясь криком чаек и глухим рокотом прибоя. Мы вышли на набережную. Было буднее утро, и людей почти не было. Только ветер, соленый и резкий, и бескрайнее серое море, раскинувшееся до горизонта

Мы нашли пустую скамейку, сколоченную из неструганых досок, и сели. Давид снял пиджак и накинул его мне на плечи, хотя сам был в одной рубашке. Мы сидели и смотрели на волны, которые с безумным упорством накатывали на берег, чтобы разбиться о камни.

— Я чуть не потерял тебя сегодня ночью, — вдруг сказал он, не глядя на меня. Его голос был низким, сдавленным. — Когда они вломились в ту квартиру... я подумал только одно: лишь бы она успела убежать. Лишь бы с ней ничего не случилось.

Я прижалась к его плечу, чувствуя, как под пальто бьется его сердце — ровно и сильно.

— Я тоже боялась. Но не за себя. За тебя.

Он обнял меня, и его пальцы впились в мой бок, будто он боялся, что я исчезну.

— Я не могу это забыть. Их лица... звук той двери... — он зажмурился. — Я всегда все контролировал. Всегда. А тут... я был беспомощен.

— Ты спас нас, — прошептала я. — Ты был героем.

— Герои умирают, Маша, — он горько усмехнулся. — А я... я просто хочу жить. С тобой. Без этой вечной погони, без необходимости быть идеальным, без оглядки на прошлое.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела не начальника, не стратега, не того, кто только что уничтожил врага. Я увидела просто мужчину. Уставшего, напуганного, но бесконечно родного.

— Я люблю тебя, — сказал он просто, без пафоса, без оглядки. — Не знаю, как это получилось. Не знаю, правильно ли это. Но это так. Ты встроилась в меня, как часть моего кода. И без тебя система дает сбой.

Слезы выступили у меня на глазах. Не от горя. От облегчения. От того, что все кошмары, вся боль, все потери — все это привело нас сюда. На эту обшарпанную скамейку, к этому бушующему морю.

— Я тоже тебя люблю, — выдохнула я. — И мне тоже страшно. Но с тобой — меньше.

Он наклонился и поцеловал меня. Его губы были холодными от ветра, но в них была вся невысказанная нежность, вся боль, вся надежда, которую мы пронесли через огонь и воду.

Мы сидели так долго, пока солнце не начало клониться к западу, окрашивая воду в свинцовые и золотые тона. Мир не перевернулся. Небеса не разверзлись. Но что-то внутри нас окончательно встало на место.

— Знаешь, что мы сделаем? — сказал Давид, уже совсем по-другому — легче, почти с улыбкой. — Мы возьмем отпуск. Длительный. Уедем отсюда. Куда-нибудь, где тепло и нет никаких издательств.

— А работа? — удивилась я.

— Подождет. Или не дождет. — Он пожал плечами. — Я накопил достаточно, чтобы начать свое дело. Небольшое. Честное. Может, даже бухгалтерскую контору откроем с Татьяной Викторовной. Она, кстати, звонила. С ней все хорошо.

Он говорил, и я слушала, и впервые за долгие месяцы я почувствовала не тяжесть будущего, а его сладкую, пугающую неизвестность. Как чистый лист. Как новая глава.

— А пока... — он встал и потянул меня за собой. — Пойдем домой. В твой дом. Выбросим все старые фотографии, купим новые шторы. Начнем с чистого листа. С нашего листа.

И мы пошли обратно, держась за руки. Ветер трепал наши волосы, а за спиной оставалось море, которое, как и наша жизнь, постепенно успокаивалось, готовясь к новому дню.