Выписка из больницы походила на тайную операцию, выверенную до мельчайших деталей. Саша появился затемно, в предрассветной сизой мгле. Он вошел бесшумно, его лицо в свете тусклого ночника казалось высеченным из камня.

— Времени нет, — его голос прозвучал глухо. Он бросил на стул две бесформенные спортивные сумки. — Одежда, деньги наличными. Ключи от машины в кармане. Машина во дворе, серая «Тойота». Номера подделаны. Доедете до соседней области, бросите. Дальше — только поездом.

Давид уже сидел на краю кровати, бледный, но собранный. Каждое его движение было осторожным, но уверенным. Он молча открыл сумку, быстрым взглядом проверил содержимое.

— Маршрут? — его голос был хриплым, но твердым.

— В навигаторе. — Саша протянул ему старенький GPS. — Лесные и проселочные дороги. Объезды вокруг всех постов. Заправляться только на указанных заправках, наличными. — Он выдержал паузу. — Останавливаться только в крайнем случае. Спать по очереди.

Затем он достал два кнопочных телефона.

— Один номер в памяти. Мой. Только для экстренных случаев. Батареи хватит надолго, но после звонка — телефоны в утиль.

Я молча приняла свой телефон. Он был холодным и тяжелым в руке.

— Документы. — Саша вручил нам по паспорту.

Я открыла свой. Незнакомая женщина с моими глазами смотрела на меня. Имя — Анна Сергеевна Белова. Дата рождения — другая. Место рождения — далекий сибирский город. В груди что-то болезненно сжалось. Мария Соколова переставала существовать.

Давид бегло проверил свои документы, кивнул.

— Качество хорошее. Принято.

Больничный коридор был пуст и безмолвен. Саша провел нас через лабиринт служебных переходов к заднему двору. Там ждала та самая «Тойота» — старая, немытая, идеально невзрачная.

Саша открыл багажник.

— Удачи. Не отсвечивайте.

Он развернулся и скрылся в дверях. Мы остались одни в холодном утреннем воздухе.

Давид глубоко вдохнул, он вскрикнул от боли в ребрах, бросил сумки в багажник. Звук захлопывающейся крышки прозвучал как приговор.

Мы сели в машину. Салон пропах табаком и дешевым освежителем. Давид вставил ключ в замок зажигания, его пальцы на мгновение замкнулись на нем.

— Поехали? — его голос сорвался на шепот.

Я смогла лишь кивнуть.

Первые километры мы ехали в абсолютной тишине. Давид неотрывно следил за дорогой, его взгляд метался от лобового стекла к зеркалам заднего вида. Каждый встречный автомобиль заставлял его напрягаться. Я сидела, вжавшись в сиденье, и смотрела в боковое зеркало, на удаляющийся силуэт города — места, которое стало для нас и ловушкой, и убежищем.

Через час он свернул с асфальта на грунтовую дорогу, уходящую вглубь леса. Заглушил двигатель. Тишина была оглушительной. Давид вышел и растворился между деревьями.

Я сидела одна, слушая, как стучит мое сердце. Он вернулся через несколько минут.

— Кажется, чисто, — он опустился на место и закрыл глаза. Его руки дрожали.

— Боже, каждый звук... Кажется, они за каждым деревом. Это сводит с ума.

Я осторожно накрыла его сжатые пальцы.

— Но мы едем. Мы уже далеко. И мы вместе.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде была бесконечная благодарность.

— Прости, что втянул тебя в это.

— Я сама пошла, — я слабо улыбнулась. — Помнишь тот лифт? Я могла остаться. Но я пошла с тобой.

Он хмыкнул, и напряжение в его плечах ослабло.

— Лифт. Да. С него все и началось.

Мы снова тронулись в путь. День превратился в монотонную череду ухабистых дорог, грязных заправок и постоянной тревоги. Мы почти не разговаривали, но это молчание было нашим общим щитом.

К вечеру мы доехали до заброшенной лесопилки, бросили машину в гуще леса и пешком побрели к железнодорожной станции.

Поезд пришел глубокой ночью — старый, потрепанный. Мы сели в общий вагон у грязного окна. За стеклом плыли назад огни одиноких деревень.

Давид вдруг взял мою руку.

— Как бы там ни было... главное, что мы вместе. Все остальное... как-нибудь переживем. — Он посмотрел на меня, и в его глазах появилась искра чего-то, кроме страха. — Ведь у нас есть план на Новый год. Испания. Твои родители. Солнце, море, апельсиновые деревья... Мы должны до этого дожить. Ради этого.

Испания. План, который казался теперь невероятно далеким и прекрасным. Мама, папа, их маленькая ферма... Это был наш маяк. Конечная точка этого бесконечного бегства.

— Да, — прошептала я, прижимаясь к его плечу. — Мы должны. Обязательно должны.

Стук рельсов постепенно укачал меня. Я заснула, держа его руку в своей, и мне снились апельсиновые рощи и ласковое солнце. Мы должны были дожить до этого. Мы обязаны были.

Поезд резко дернулся, и я проснулась. За окном плыли унылые осенние пейзажи — пожухлые поля, оголенные рощи, изредка проплывающие домики с закопченными трубами. Давид спал, его голова лежала у меня на плече, а лицо, наконец, расслабленное, казалось почти беззащитным.

Три месяца. Целых девяносто дней до Нового года. До Испании. Это казалось одновременно вечностью и мгновением.

Мы вышли на маленькой станции, затерянной в глуши. Пахло дымом, прелыми листьями и одиночеством. Следующий этап — залечь на дно. Саша предоставил нам ключи от заброшенной лесной избушки, о которой, казалось, забыл сам Бог.

Добирались туда на попутке с бородатым мужиком на видавшем виды «УАЗике», везшим на продажу мешки с картошкой. Он молча кивал на наши робкие вопросы о дороге и лишь однажды, хитро прищурившись, спросил: «От жён сбежали, что ли, голубки?». Мы промолчали, и он, хмыкнув, больше не лез с расспросами.

Последние два километра тащились пешком. Давид, бледный от боли, упрямо тащил обе сумки, отмахиваясь от моей помощи. Дорога утопала в грязи, вокруг стояла гнетущая, почти физически ощутимая тишина.

Избушка оказалась на отшибе, на краю глухого леса, у самого болота. Старая, покосившаяся, с прогнившим крыльцом. Зато своя.

Первую неделю мы почти не вылезали из нее. Отлеживались. Приводили в чувство себя и свое новое жилище. Молчали больше, чем говорили. Привыкали к новым ролям, к новой, странной жизни вчетвером — мы, тишина и страх.

Страх не отпускал. Он витал в прокуренном воздухе комнаты, прятался в тенях от керосиновой лампы по вечерам, шелестел засохшими листьями за окном. Каждый скрип половиц, каждый шорох за стеной заставлял нас вздрагивать и замирать, вглядываясь в темноту широко раскрытыми глазами.

Чтобы не сойти с ума, мы завели ритуал. Каждый вечер, перед сном, мы на пять минут позволяли себе мечтать вслух.

— Я научусь готовить паэлью, — говорил Давид, глядя на язычки пламени в печке. — Настоящую. С морепродуктами и шафраном.

— А мама покажет тебе, как правильно выбирать апельсины, — добавляла я, закутавшись в старый плед. — Она в этом спец. Сразу видит, какие сладкие.

— Мы купим себе гамак. И будем спать в нем днем, под тенью дерева.

— А вечером пить сангрию и слушать, как папа рассказывает старые истории...

Эти пять минут стали нашим лекарством, нашей отдушиной. Они напоминали, ради чего мы терпим все это — серые дни, вечный холод и жизнь в осаде.

Быт захлестнул нас с головой. Он оказался одновременно и спасением, и испытанием. Давид, к моему удивлению, оказался неплохим «дачником». Он молча, с упрямой сосредоточенностью, чинил все, что мог — починил завалившийся забор, вставил выпавшее стекло, наладил дровяную печь, которая сначала дымила на весь дом.

Я училась готовить на печке — каши, супы, жарить картошку. Училась стирать в огромном тазу, орудуя тяжелым чугунным валком. Училась не вздрагивать от каждого шороха в темноте и не бояться пауков, которые облюбовали углы нашей избушки.

Мы менялись. Закалялись. Страх никуда не девался, но мы учились носить его в себе, как носят старую, привычную боль. Мы становились сильнее. Или просто очень умело притворялись.