Мы шли по набережной, и его слова висели в воздухе таким хрупким, таким прекрасным обещанием, что я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть. Чистый лист. Наш лист.

Но путь домой лежал через центр города, и по мере приближения к моему дому реальность начала медленно, но верно затягивать свои тиски. Улицы стали оживленнее, люди спешили по своим делам, и их равнодушные взгляды казались мне теперь не просто безразличием, а скрытой угрозой. Каждый прохожий мог оказаться тем, кто следил. Каждая темная витрина — укрытием для чьих-то глаз.

Я невольно прижалась к Давиду, и он почувствовал мое напряжение.

— Все хорошо, — он сжал мою руку. — Они все уже в прошлом.

Но это было не совсем так. Мы подходили к моему дому, и я увидела то, от чего кровь застыла в жилах. У подъезда, прислонившись к стене, стоял Игорь.

Он был один. Без своей привычной уверенности, помятый, с синяком под глазом. Но он был здесь. И он смотрел прямо на нас.

Давид мгновенно изменился. Его тело стало собранным, готовым к броску. Он мягко оттолкнул меня за спину, занимая позицию между мной и Игорем.

— Чего тебе? — его голос прозвучал тихо и опасно.

Игорь поднял руки в умиротворяющем жесте.

— Не надо нервничать. Я не за дракой.

— Тогда зачем? — Давид не двигался, его взгляд сканировал улицу, ища подвох.

— Поговорить, — Игорь бросил быстрый взгляд на меня, потом снова на Давида. — Мне нужно… предупредить вас.

Давид фыркнул.

— Поздно предупреждать. Все кончено. Николай Петрович в больнице под охраной. Полиция уже выходит на его связи.

— Это я знаю, — Игорь нервно провел рукой по лицу. — Но он не главный. Он был всего лишь… региональным менеджером. Видимой частью айсберга.

Холодная полоса страха пробежала у меня по спине. Давид нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Имею в виду, что те схемы, которые вы раскопали… они были слишком большими для одного человека. Даже для такого, как он. За ним стояли другие. Люди из Москвы. Очень серьезные люди. — Игорь понизил голос до шепота. — И они уже в курсе провала. И они очень, очень недовольны.

Он посмотрел прямо на Давида, и в его глазах читался неподдельный, животный ужас.

— Они посчитают вас угрозой. Не местной, решаемой через купленных полицейских или пару громил. Системной угрозой. Они будут чистить территорию. Методично. И вас в первую очередь.

Тишина повисла между нами, густая и зловещая. Слова Игоря казались параноидальным бредом, но ночь, пережитая нами, лишала их налета безумия. Они звучали ужасающе правдоподобно.

— Почему ты нам это говоришь? — спросил Давид, не меняя позы.

— Потому что я тоже в списке на зачистку, — горько усмехнулся Игорь. — Неудачливый исполнитель. Знающий слишком много. Мне некуда бежать. А вам… вам, может, еще повезет. Сваливайте отсюда. Пока не поздно. Исчезните.

Он оттолкнулся от стены, последний раз взглянул на нас — взглядом загнанного зверя — и быстрыми шагами зашагал в противоположную сторону, растворившись в толпе.

Мы стояли молча, ошеломленные. Только что обретенное спокойствие рухнуло, разбившись о новую, еще более страшную реальность.

— Он… он врет, да? — прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Просто пытается нас напугать?

Давид медленно покачал головой. Его лицо было серьезным.

— Нет. Он не врет. Он слишком напуган сам. — Он провел рукой по лицу. — Черт. Я был слеп. Слишком сосредоточился на Николай Петровиче. Не подумал, что у таких масштабов должны быть и другие.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не страх, а холодную, яростную решимость.

— Нам нельзя идти к тебе. И ко мне тоже. Они будут ждать нас там.

— Куда же нам? — голос мой дрожал.

Он достал телефон, пролистал контакты и набрал номер.

— Василий? Это Идеалов. Слушай внимательно. Мне нужна твоя помощь. Да, прямо сейчас.

Он отошел на пару шагов, говоря быстро и тихо в трубку. Я слышала только обрывки: «…на дачу…», «…никому не говорить…», «…ключ под ковриком…».

Через минуту он положил трубку.

— Поедем на дачу к Василию. В область. Глухомань. Там нас никто не найдет. У него есть машина, старая «Нива». Мы можем на ней уехать подальше. Пока решим, что делать дальше.

Он говорил это спокойно, но я видела, как напряжены его плечи, как быстр его взгляд, анализирующий каждую деталь вокруг. Он снова был тем самым стратегом, тем самым борцом. Только ставки в игре стали неизмеримо выше.

Мы не пошли домой за вещами.

Электричка была полупустой. Мы сидели в самом конце вагона, молча глядя в окно, за которым проплывали унылые пригородные пейзажи — гаражи, огороды, редкие березовые перелески. Каждый стук колес отдавался в висках навязчивым вопросом: «Что дальше?».

Давид не отпускал мою руку. Его пальцы были холодными, но хватка — твердой.

— Прости, — наконец проговорил он, не глядя на меня. — Я снова втянул тебя в это. Своим упрямством, своей жаждой справедливости.

— Ты ничего не втянул, — я положила свою свободную руку поверх его. — Я сделала свой выбор. Еще тогда, в лифте. И не жалею.

Он повернулся, и в его глазах я увидела ту самую уязвимость, что была на скамейке у моря.

— Но теперь это другая игра. Не против провинциального жулика, а против… системы. Я не знаю, смогу ли я тебя защитить.

— Мы будем защищать друг друга, — сказала я с уверенностью, которой не чувствовала.

Он слабо улыбнулся и кивнул, но тень тревоги не сошла с его лица.

Мы вышли на маленькой станции, затерянной среди полей. Воздух пах дымком и прелой листвой. Давид, не отпуская моей руки, уверенно повел меня по грунтовой дороге, ведущей в сторону леса.

Дача Василия оказалась стареньким бревенчатым домиком с резными наличниками, похожим на теремок из сказки. Ключ действительно лежал под замызганным ковриком. Внутри пахло сеном, деревом и тишиной.

Мы вошли, и Давид первым делом закрыл дверь на все замки и задвинул тяжелую задвижку.

— Первым делом — связь, — сказал он, доставая телефон. — Нужно предупредить Татьяну Викторовну. И Лену. Чтобы были настороже.

Но экран телефона оставался темным. «Нет сети». Мы оба прошлись по дому, поднимая телефоны кверху — безуспешно. В этой глуши не ловила ни одна сотовая вышка.

Давид ругнулся сквозь зубы.

— Значит, так. Значит, будем действовать без связи.

Он обошел дом, проверяя окна, заднюю дверь. Его движения были выверенными, автоматическими. Он искал уязвимости, составлял план обороны в голове. Видеть его таким — собранным, холодным, но до боли знакомым — было и страшно и спокойно одновременно.

Я тем временем осмотрела дом. В крошечной спальне стояла узкая кровать, застеленная домотканым покрывалом. На кухне — печка, керосинка и запасы консервов. Это было не убежище. Это была крепость.

Вечер мы провели в почти полном молчании, при свете керосиновой лампы. Мы ели тушенку с гречкой, и эта простая еда казалась самым вкусным, что я ела в жизни. Потом сидели на старом диване, прислушиваясь к ночным звукам за окном — каждый шорох, каждый крик ночной птицы заставлял вздрагивать.

— Знаешь, о чем я думаю? — тихо спросил Давид, глядя на язычок пламени в лампе.

— О том, как нам отсюда выбраться?

— Нет. О том, что я, кажется, понял, за что полюбил тебя.

Я посмотрела на него, удивленная.

— И за что?

— За то, что ты не сломалась, — он повернулся ко мне, и в его глазах отражалось пламя. — После всего, что с тобой произошло. После Вани, после одиночества, после всей этой чертовщины на работе… ты не ожесточилась. Ты осталась живой. Настоящей. И это… это дорогого стоит.

Он взял мою руку и прижал ее к своей груди, к тому месту, где под рубашкой я знала, был шрам — физический или душевный, я не знала.

— Ты напомнила мне, что можно чувствовать. Что можно быть уязвимым. И что это не слабость. Это сила.