— Я проверяю один интересный момент по отчетности прошлого года, — голос Давида был ровным, абсолютно спокойным. — Да, засиделся немного... Нет, все в порядке. Спасибо за беспокойство.

Он положил трубку и повернулся к нам. Его лицо было белым.

— Он знает, что я в офисе. Или проверяет. Или... он уже в курсе, что мы здесь не одни.

В ту же секунду снаружи, во дворе, раздался резкий звук — треск ломающегося пластика и глухой удар. Погас свет в окне напротив.

— Машина, — прошептал Давид, подбегая к окну. — Кто-то только что разбил фары моей машины.

Из темноты двора послышались грубые голоса, тяжелые шаги по гравию. Не один человек. Несколько.

— Они нашли нас, — упавшим голосом сказала Татьяна Викторовна. — О, господи...

Давид резко развернулся. Его глаза метались по комнате, оценивая обстановку. Побелевшие костяшки пальцев сжимали край стола.

— Задняя дверь? Пожарный выход? — быстро спросил он.

— Только через подвал... но он всегда заперт на замок...

В подъезде громко, на всю площадку, захлопнулась входная дверь. Послышались тяжелые, уверенные шаги на лестнице. Они поднимались к нам.

У меня перехватило дыхание. Мы оказались в ловушке.

Шаги на лестничной площадке становились все громче. Тяжелые, размеренные, не скрывающие своего присутствия. Их было двое. А может, и больше.

Давид молниеносно рванулся к столу, схватил внешний жесткий диск и сунул его мне в руки.

— Спрячь! Внутрь чего-нибудь! — прошипел он, его глаза метались по комнате в поисках выхода.

Я огляделась в панике. Взгляд упал на старую советскую хлебницу на холодильнике. Я рванула к ней, высыпала на стол засохшие сухари и запихнула диск внутрь, захлопнув крышку.

Тем временем Давид отодвинул тяжелый книжный шкаф, стоявший у стены. За ним оказалась заляпанная побелкой дверь, почти неотличимая от стены.

— Чёрный ход, — коротко бросил он. — В советское время во всех таких домах делали. Татьяна Викторовна, ключ!

Бухгалтерша, трясясь как осиновый лист, бросилась к комоду и стала лихорадочно рыться в ящике. Снаружи в дверь в квартиру уже стучали — не просто стучали, а били чем-то тяжелым, возможно, плечом.

— Скорее! — голос Давида сорвался на крик.

— Нашла! — она вытащила старый, покрытый ржавчиной ключ.

В этот момент дверь на входе с грохотом поддалась. Послышались грубые мужские голоса, топот сапог в прихожей.

Давид выхватил ключ у Татьяны Викторовны, вставил его в скважину. Ключ с трудом, со скрежетом, но повернулся. Дверь поддалась, открывая узкую, темную щель, пахнущую сыростью и мышиным пометом.

— Идите! — он буквально втолкнул меня и Татьяну Викторовну в черноту, а сам замер в проеме, доставая из кармана тот самый электрошокер.

Из гостиной доносились крики, грохот переворачиваемой мебели. Они уже внутри.

— Давид! — крикнула я ему в отчаянии.

— Бегите вниз! В подвале должна быть дверь во двор! — крикнул он в ответ и резко захлопнул дверь черного хода. Послышался звук поворачивающегося ключа снаружи. Он запер нас изнутри. Остался с ними.

— Нет! — я бросилась к двери, но Татьяна Викторовна схватила меня за руку.

— Он выиграл нам время! Идем! — ее голос, обычно такой строгий, теперь звучал истерично, но в нем была стальная решимость.

Мы спотыкаясь побежали по узкому, крутому проходу. Я зацепилась за что-то плечом, боль пронзила тело, но я не останавливалась. Сзади, из-за двери, донеслись приглушенные крики, гулкий удар, треск разряда — Давид применил шокер.

Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Мы спустились по скрипучей деревянной лестнице и оказались в сыром, темном подвале. Воздух был спертым и холодным.

— Дверь! Ищи дверь! — зашептала Татьяна Викторовна, тыча руками в темноту.

Я нащупала на стене выключатель. Лампочка под потолком мигнула и загорелась тусклым желтым светом, озарив груды старого хлама и закопченные стены. В дальнем конце мы увидели массивную металлическую дверь, заваленную ящиками.

Мы бросились к ней, стали оттаскивать ящики. Они были тяжелыми, набитыми какими-то банками. Сверху, сквозь перекрытия, доносились звуки борьбы. Какой-то грохот, потом — оглушительная тишина.

Слезы текли по моему лицу, но я молча, с иступленной яростью, тащила ящики. Наконец, дверь освободили. Она была заперта на огромный висячий замок.

— Ключ! — закричала я. — Нужен ключ!

Татьяна Викторовна в ужасе покачала головой:

— Я не знаю! Сестра ничего не говорила!

Я оглянулась по сторонам, ища что-то тяжелое. В углу валялся ржавый лом. Я схватила его и изо всех сил ударила по замку. Звон оглушил меня, замок даже не поцарапался. Я била снова и снова, слепо, в отчаянии, пока руки не онемели от боли.

Вдруг сверху, на лестнице, послышались шаги. Тяжелые, неторопливые. Кто-то спускался к нам.

Мы замерли, прижавшись друг к другу. Это был конец.

Но шаги были... неуверенными? Спускающийся споткнулся, тяжело ругнулся. Потом послышался знакомый голос, хриплый, сдавленный:

— Маша... Татьяна... Викторовна... Вы здесь?

— Давид! — мы хором вскрикнули.

Он появился в луче света, спускаясь по лестнице. Его пиджак был порван, на щеке краснела ссадина, он прижимал руку к боку, но в другой руке он сжимал тот самый электрошокер, а его глаза горели лихорадочным блеском.

— Отойдите... от двери, — с трудом выговорил он.

Мы отпрыгнули. Он поднял шокер, прицелился не в замок, а в дверную петлю, и нажал на кнопку. Раздался оглушительный треск, брызги искр, запах горелого металла. Петля, старая и проржавевшая, лопнула. Он ударил плечом по двери — та с скрежетом поддалась, отвалившись на одну петле.

Ночной воздух ударил в лицо. Мы вывалились во двор, оказываясь в том же самом темном колодце, откуда начали.

— Бежим! К улице! — скомандовал Давид, подталкивая меня и поддерживая под локоть Татьяну Викторовну.

Мы побежали вдоль стены, выходя из арки на пустынную ночную улицу. Вдалеке гудели редкие машины.

Давид, тяжело дыша, прислонился к стене и достал телефон.

— Василий? — его голос хрипел от напряжения. — Срочно. Улица Грина, двенадцать. Немедленно. И вызовите полицию. Да, именно так.

Он опустил телефон и посмотрел на нас. На его лице не было победы. Была лишь усталая, леденящая ярость.

— Все кончено, — сказал он тихо. — Теперь это война. И мы идем до конца.

Вдалеке уже слышался нарастающий вой сирены. Но я знала — это был только конец начала. Самое страшное было еще впереди.

Синий свет мигалок полицейских машин разорвал ночную тьму, окрашивая стены домов в мертвенные тона. Мы стояли, прислонившись к холодной стене, втроем — перепачканные, помятые, молчаливые. Давид, все так же сжимающий бок, я — с бешено стучащим сердцем, и Татьяна Викторовна, которая беззвучно плакала, утирая лицо краем халата.

К нам подошел офицер, молодой, с серьезным, непроницаемым лицом.

— Кто из вас Давид Идеалов?

— Я, — Давид сделал шаг вперед, его голос звучал устало, но твердо.

— Вас пытались избить?

— Не совсем, — он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Скорее, убедить молчать. Не вышло.

Офицер кивнул, делая пометки в блокноте.

— А вы? — он перевел взгляд на меня и Татьяну Викторовну.

— Свидетели, — ответила я за обеих, чувствуя, как подкашиваются ноги. — И… потерпевшие, наверное.

В этот момент из подъезда вывели двух крепких парней в спортивных костюмах. Их руки были скручены за спинами наручниками. Один прихрамывал, на лице второго красовалась свежая ссадина — работа Давида. Они угрюмо смотрели в пол.

— Опознаете? — спросил офицер.

Давид внимательно посмотрел на них и покачал головой.

— Нет. Наемники. Но тот, кто их послал… они еще ответили.

Меня вдруг затрясло мелкой дрожью. Адреналин отступал, оставляя после себя леденящий ужас и осознание того, что только что произошло. Кто-то действительно хотел нас заставить замолчать. Навсегда.