— Тот, кто закрывает вопросы, — ответил он. Его взгляд скользнул по мне, затем вернулся к Давиду. — Вы доставили немало хлопот. Но все кончено. Отдайте диск, и мы вас отпустим.

Ложь висела в воздухе густым, удушающим запахом. Они не отпустят. Никогда.

— Какой диск? — Давид сделал вид, что не понимает. Он покупал время, его глаза метались по часовне, ища выход, оружие, любое преимущество.

Мужчина усмехнулся — коротко, беззвучно.

— Не надо. Мы знаем, что бухгалтер передала его вам. Все финансовые потоки за последние пять лет. Все конечные бенефициары. Отдайте его, и ваша смерть будет быстрой и безболезненной.

Слово «смерть» прозвучало так буднично, что по спине пробежали мурашки. Это был не бандит. Это был профессионал. Хладнокровный и эффективный.

— Он не с нами, — сказал Давид. — Мы его спрятали. Если с нами что-то случится, его найдут и обнародуют.

Это была отчаянная ложь. Диск был у меня во внутреннем кармане пальто. Мужчина покачал головой, словно укоряя непонятливого ребенка.

— Мистер Идеалов, не заставляйте. Мы обыскали дачу. Мы прочесали лес. Диска нет. Он здесь. У вас. — Его взгляд упал на меня. — Или у нее.

Он сделал едва заметный жест рукой. Снаружи, из темноты, вышли двое других. Молодые, спортивные, с пустыми лицами. В их руках были пистолеты с глушителями.

Часовня стала очень тесной. Ловушкой.

Давид отступил на шаг, прижимая меня к стене. Его спина была напряжена, как струна.

— Последний шанс, — сказал мужчина в плаще. — Диск.

И тут я ее увидела. Позади иконы, в полумраке, висела старинная, почерневшая от времени металлическая кружка для пожертвований. Она была прикреплена к стене на кованом кронштейне.

Давид, кажется, тоже ее заметил. Его взгляд на секунду задержался на ней.

— Хорошо, — неожиданно сказал он, опуская топорик. — Вы победили. Он у меня.

Он медленно потянулся рукой во внутренний карман куртки. Все взгляды в комнате прикованы к его движению. Даже люди с пистолетами на мгновение расслабились.

Это было то, чего он ждал.

Вместо диска его рука выхватила топорик, и он изо всех сил бросил его не в людей, а в кронштейн кружки! Металл с треском лопнул, тяжелая кружка сорвалась и с грохотом покатилась по каменному полу прямо к ногам наемников.

Те инстинктивно отпрыгнули, их внимание было отвлечено на секунду. Этой секунды хватило.

Давид рванулся вперед, не к двери, а вглубь часовни, к узкой, почти невидимой в темноте деревянной двери за алтарем. Я бросилась за ним.

Раздались глухие хлопки выстрелов. Пули впились в каменную стену над нашей головой, осыпая нас осколками.

Давид пнул дверь плечом — та с треском поддалась. За ней оказалась узкая, крутая лестница, ведущая вниз, в полную темноту.

— Беги! — он толкнул меня в спину.

Мы ринулись вниз, спотыкаясь на скользких каменных ступенях. Сверху доносились крики и шаги преследователей.

Лестница вывела в низкий, сырой подвал. Воздух был спертым и смердящим. В свете, лившемся с верхнего этажа, я увидела груды какого-то хлама и еще один выход — полуразрушенную арку, заваленную досками.

Давид бросился к ней, начал ломать доски руками. Они были старыми, гнилыми, поддавались.

Сверху по лестнице уже спускались. Луч фонаря выхватил нас из темноты.

— Стоять! — раздалась команда.

Давид выдернул последнюю доску. За ней оказался узкий лаз, ведущий куда-то во тьму.

— Ползи! — закричал он, отталкивая меня к отверстию.

Я вползла в лаз. Он был тесным, влажным, пах землей и страхом. Я ползла, не видя ничего, вперед, только вперед.

Сзади раздался еще один выстрел, потом крик Давида — не от боли, а от ярости. Потом — звук борьбы, глухие удары, тяжелое падение.

— Давид! — закричала я, оборачиваясь в темноте.

Но позади был только мрак. И нарастающий, приближающийся скрежет сапог по каменному полу.

Он остался. Он задержал их, чтобы я могла уйти.

Слезы хлынули из глаз. Но я поползла дальше. Потому что его жертва не должна была быть напрасной. Потому что я должна была выжить. Ради него. Ради нас.

Лаз заканчивался, я вывалилась в кусты на свежий воздух. Я была с другой стороны часовни. Лес стоял тихий и безмолвный.

Я не видела, куда бежать. Я просто побежала. Оставив за спиной то, что осталось от моей жизни. Оставив его.

Одна. В полной, беспросветной темноте.

Слезы застилали глаза, ноги подкашивались, но я бежала. Сквозь чащу, через бурелом, не разбирая дороги. Одно только слово стучало в висках в такт бешеному сердцебиению: «Живи. Живи. Живи.»

Он остался там, чтобы я могла бежать. Его последний взгляд, полный не боли, а яростной, безумной решимости, стоял передо мной, не давая остановиться.

Внезапно земля ушла из-под ног. Я кубарем скатилась по склону, больно ударилась о корягу и замерла, хватая ртом воздух. Вокруг царила тишина. Только ветер шелестел верхушками сосен, и где-то далеко кричала сова.

Они не преследовали. Или я уже далеко, или… или с ним было покончено.

От этой мысли в груди все сжалось в тугой, болезненный комок. Я сгребла в ладони влажную землю и с силой сжала ее, пытаясь унять дрожь. Нет. Нельзя было думать о плохом. Он сильный. Он жив. Он должен быть жив.

Они искали диск. Они убили бы за него. А он… он отдал его полиции. Давид отвлек их, чтобы я могла уйти. Этот кусок пластика стоит дороже жизни.

Моя жизнь. Его жизнь. Все было в этом маленьком кусочке памяти.

Что мне было делать? Бежать дальше? Куда? Искать помощь? Но кому я могла доверять? Полиция? А если среди них были свои? Как тот мужчина в плаще — холодный, профессиональный, всесильный.

Я сидела на холодной земле, прижимая колени к груди, и чувствовала себя абсолютно потерянной, раздавленной, одинокой. Вдруг сквозь деревья мелькнул свет. Не яркий луч фонаря, а тусклый, желтый, приглушенный. Как свет из окна.

Я встала, с трудом пересиливая боль в теле, и побрела на свет. Осторожно, крадучись, продираясь сквозь кусты. Свет шел из окна небольшого бревенчатого домика, такого же, как дача Василия, но еще более старого и покосившегося. Из трубы шел дымок. Кто-то был дома.

Подкрадываться к окну было безумием. Но другого выхода не было. Я подползла и заглянула в щель между занавесками. Внутри, у печки, сидел пожилой мужчина с седой бородой и чинил сеть. На столе стоял самовар, и пахло хлебом. Он что-то напевал себе под нос.

Обычный дед. Лесник или рыбак. Не похоже на засаду.

Сделать глубокий вдох, я постучала в стекло.

Дед вздрогнул, отложил сеть и, прихрамывая, подошел к окну. Он отдернул занавеску, и его глаза округлились от удивления. Я, наверное, выглядела ужасно: грязная, мокрая, в разорванной одежде, с диким взглядом.

Он открыл окно.

— Девонька? Ты откуда? Что случилось? — голос у него был хриплый, но добрый.

— Помогите, — выдохнула я, и голос мой сорвался на шепот. — За мной гонятся. Моего друга… они его убили. Кажется.

Дед нахмурился, его взгляд стал серьезным.

— Заходи внутрь, быстро.

Он открыл дверь, втянул меня в дом и сразу же захлопнул ее, задвинув тяжелый засов.

— Кто гонится? Бандиты?

— Хуже, — я опустилась на лавку у печки, и меня затрясло уже от тепла, от чувства временной безопасности. — Это… это люди из власти. Или из тех, кто ей командует.

Я не знала, можно ли ему доверять. Но выбора не было.

Дед внимательно посмотрел на меня. Его старые, умные глаза изучали мое лицо.

— Саша, — неожиданно сказал он. — Внук мой. Он в городе, в полиции. Настоящий мент, не продажный. — Он подошел к старому телефону на стене, дисковому. — Ему можно доверять.

Он начал крутить диск.

— Саш? Это дед. Слушай сюда… — он кратко, по-военному четко, объяснил ситуацию, не упоминая имен, только факты: на девушку охотятся, друг в заложниках или хуже, есть диск с компроматом на больших шишек.

Он слушал, что говорили ему в трубку, его лицо стало хмурым.