На новую работу меня позвали быстро. За моей спиной подсуетилась начальница. Порекомендовала меня редактору самой крупной нашей газеты. Её скромное креслице зашаталось. Надо было изгонять из коллектива потенциальных конкурентов. Она начала с меня.

И я была рада свалить.

Это была самая солидная газета нашей области. Большой коллектив. Большой гадюшник, если точнее.

Я появилась в газете в разгар перетряски кадрового состава. Стала свидетелем финальных аккордов по вытравливанию пожилой заслуженной журналистки даже не на пенсию с почетом, а в пациенты психдиспансера. На ежедневных планерках её публикации подвергались методичным издевательствам. О, как мне это знакомо по первой комсомольской газете. Дама была тонкой душевной организацией. А где тонко, там и рвётся.

Другая неугодная со звучным именем Олимпиада оказалась психически устойчива. И даже ожесточенно сопротивлялась, используя разные методы, даже, по слухам, насыпала ритуальную кучку пепла под креслом главреда. Но ни предки-шаманы, ни её откровенная агрессивность не помогли ей выстоять. Пришлось уволиться по собственному. И я, новенькая, оказалась единственной, кто открыто простился с Олимпиадой.

Да, это было очень неосторожно с моей стороны, но я слишком хорошо знала что такое коллективная травля. И хоть и привыкла жить с волками, но по волчьи выть упорно отказывалась. Староверская упёртость, чёрт бы её побрал. Писать против ветра — это в моих генах.

Попала я из огня да в полымя.

Меня взяли в отдел экономики. От одного названия у старших коллег округлялись глаза. В экономике шли такие тектонические свиги, что мало кто понимал их суть, даже слова по большей части были незнакомыми. Журналисту без экономического образования разобраться в теме было очень трудно. Меня просто бросили на амбразуру.

В любом коллективе рано или поздно мне предъявляли обиду — я человек не командный. Не поддерживаю близкие личные отношения с коллегами, по простому говоря, не участвую в совместных попойках, не дружу телами в состоянии опьянения, даже не сплетничаю в курилке, потому что не курю. А именно в такие моменты единения коллектива складывались группировки, люди делились на своих и чужих.

Автоматически я попадала в чужие. Да и похер. Противно было тратить на это время и силы. И бессмысленно. Ну не было во мне этой самой тяги к коллективу и любви к интригам. Не умеешь — не начинай.

Я умела работать. И занималась работой.

Неожиданно обо мне вспомнил Василий. Он хорошо поддержал меня в первый год после переезда в город Ч. Просто навещал. Просто иногда сидел часок рядом за чаем. Познакомил с семьей. И хотя дальше наше общение не пошло, я помнила то тепло от него, намек на заботу. И была ему благодарна.

Василий в очередной раз возник по-деловому, как директор серьезной фабрики. С предложением делать на наших полосах рекламу. За деньги.

Да всегда пожалуйста! Любой каприз за ваши деньги! Журналистика из рупора перестройки стремительно превращалась в сферу услуг. Информационных. Профессия у нас вторая древнейшая. Не далеко ушла от первой древнейшей. Нас, журналистов, всячески мотивировали и принуждали зарабатывать для газеты деньги.

Общение с Василием шло строго по делу. Но мужчина зачастил. И в коллективе начали косо смотреть. Намекать. Шептаться за спиной.

Да и Вася вел иногда себя странновато. Зачем-то познакомил с дочерью, уже взрослой. При этом дочь в мою сторону разве что ядом не плевалась. С трудом сдерживалась. И чего кипит? Мне она совсем не интересна. И на его папу у меня никаких матримониальных планов.

Однажды Василий подъехал к редакции и зазвал меня к себе в машину. Поговорить? Почему не в кабинете?

Говорил очень мутно и спутанно. Фразы строил по принципу "догадайся что я хотел сказать". Сводил на личное. Я старательно не догадывалась. Что могло быть между нами личного, если он женат давно и счастливо. Я замужем давно и счастливо. Ну, почти счастливо. Не хуже других живем. Даже лучше многих.

— Скажи, а ты могла бы еще ребёнка родить?

Такого вопроса я вовсе не ожидала от рекламодателя, пусть и лично знакомого. Во-первых, какая связь между мной, моим возможным ребёнком и Васей? Во-вторых, он сам, не зная, ковырнул в еще не зажившую рану. Ребёнок у меня мог быть сейчас совсем маленький. Я приняла решение ему не быть. Решение — головой. Но сердце то болело.

Но почему-то тема моего персонального деторождения интересовала Васю:

— Твоя мама родила тоже поздно твою сестру.

— Моя мама родила в 33, а мне уже 36.

Ответила просто чтобы не молчать. Да какое ему вообще дело могу я родить или не могу? Как будто это простое решение. Словно я кошка. Вот рожу, отряхнусь и побегу дальше. У Василия, я помню, первая жена не могла родить. Поэтому и развелись. От второй жены у него уже взрослая дочь. Ищет новую, готовую подарить ему ребёнка? Но разве это делают вот так? С холодной головой. Еще бы заключение от врача попросил. А где же твои чувства, Вася? Почему телега у тебя идёт впереди лошади?

Да, я могу родить. И да, я хочу родить. Но не могу себе позволить в своей семье и со своим мужем. Просто не выдюжу. Не выживу еще раз. Не переживу. И даже если вытянет моё здоровье, сильно пошатнувшееся после родов, моему браку придет конец по-любому.

Мой муж — та каменная стена, которая рухнет на меня и добьет. Плавали. Знаем.

Я останусь одна с двумя детьми. Вот к чему привело бы моё решение родить второго ребёнка. И я выбрала семью. Пусть будет один ребенок, но он вырастет в полной семье. Мой сын не сможет обвинить меня в том, что я лишила его отца. Да, Кирилл так себе муж. Но хороший отец. И лишать сына хорошего отца ради брата или сестренки, которых он не просил?

И какое право имеет Василий задавать мне вопросы про детей? Кто он мне? Никто. И звать его никак. О своих чувствах ко мне он не сказал ни слова. Замуж не зовёт. "Ты мне роди, а я перезвоню"? Нет, Вася, не прокатит.

Поэтому ныряй в работу с головой, Маша. И я ныряю.

Через год я вошла в число победителей Всероссийского конкурса журналистов, пишущих на экономические темы. Съездила в Первопрестольную на награждение. Даже осталась на банкет самого престижного объединения предпринимателей страны. Тут кучковались те, кто был под крылом зятя САМОГО. Посмотрела на элиту. На их элитных, словно под копирку размноженных проституток, ах простите, девушек из эскорта. На активную торговлю чем-то в женском туалете. От элиты пованивало.

Коллеги в редакции напряглись.

Через год я еще раз поехала в столицу на новое награждение. Там мило пообщалась с коллегой из другой сибирской газеты. Женщина была лет на 15 меня старше. И переживала как страшно возвращаться в родной коллектив после очередного диплома. У неё он тоже был не первый. Почему?

— Чем ты успешнее пишешь, тем сильнее тебя начинают ненавидеть в родной редакции.

Так и оказалось. Если раньше напряженность по отношению ко мне я могла списать на свою мнительность, то сейчас люди проявляли откровенную враждебность. И меня неожиданно перевели в другой отдел, образования. Это что, награда за то, что я вывела редакцию на всероссийский уровень в сложнейшей тематике?

Разобраться в образовании после экономики — это как два пальца об асфальт. И я опять и снова еду в Москву за дипломом лауреата. Возвращаюсь и... получаю "в награду" отдел здравоохранения. Ну это уже не смешно. И совсем не смешно, когда я вновь в числе победителей всероссийского конкурса. И не просто еду на награждение от Всемирной организации здравоохранения, но и на недельный семинар в санаторий.

В редакции обстановочка откровенно враждебная. Больше всего злобствует заместитель главного редактора, Толик. Мордочка у него умильная, хомячиная. А глаза холодные, подлые. Бывший спортсмен. Таланта ноль. Но к цели идет упорно. И сбить с меня корону — это его цель сейчас?

Толик затаился. Глядя в лицо, тянет губы — улыбка, типа. За спиной интригует. Натравливает на меня. И нервишки выдерживают не у всех. Однажды утром обнаруживаю в кабинете мой перевернутый стол.