Надо бы поспать. Я сутки без сна. Но не получается. По коридору мечется женщина и голосит во всю мощь здоровых легких:

— Ой, мамо, больно! Ой, мамо, больно!

И так нескончаемо. Одна и та же фраза.

Медсестры между собой говорили, что привезли цыганку таборную. Роддом специализированный, под инфекцию. Поэтому сюда везут рожениц без медкарты. Девочки шепчутся, гадая, как скоро цыганка сбежит из роддома после родов. У них вроде бы так принято, родит — и сразу убегает в табор, вроде бы полагается к мужу... А за ребенком через несколько дней приходит целая делегация и забирает. Господи, к какому еще мужу... У меня так там сплошная рваная рана, словно снаряд во мне взорвался. Я даже сесть не могу — сплошные швы. И меня предупредили — не сидеть, швы разойдутся.

Вторая ночь без сна. Слишком устала, чтобы уснуть.

Утро встречает криком в коридоре:

— На обработку!

После приносят завтрак. Вкусный! Сытный! Какое счастье попить и забросить в себя еду. Желудок благодарен — в нём сутки ничего не было.

Едят и мамочки, и детки. Всем приносят детей на кормление. Но не мне. Мой в реанимации. Грудь разрывает! Она и так у меня была большая. А сейчас просто огромная. Тяжёлая. Горячая. Словно из камня. Бюстгалтеры запрещены. Поэтому ношу грудь в руках.

Между ног толстая тряпка. Трусы тоже запрещены. Приходится семенить с зажатой ногами тряпкой. Картинка та ещё. Но никто не смеётся. Тут все в одинаковом положении. Ну, кроме платников, конечно. У них отдельные палаты. С телевизором, как будто он нужен роженице. И к ним пропускают родственников. Прямо в палату! Через общий коридор. Вот сейчас мимо меня проходит целая счастливая делегация с цветами. Трусы и бюстгалтер нельзя. А делегации посторонних людей — можно? Странные правила.

У нас в палате две мамочки почти перед выпиской. Уже отошли от родов, здоровенькие. И дети тоже. Им передают еду целыми сумками.

Удивительно, но кормят здесь не просто нормально, а превосходно. Сытно! Вкусно! Как-то по-домашнему. В супе даже кусочек мяса есть. Не сравнить с тем голодным пайком, который выдавали в стационаре на сохранении. Явно, столовой заправляет человек с совестью и с любовью к своему делу.

Родственники то и дело кричат под окнами, поздравляют, спрашивают, что еще нужно принести. Обе мамочки весёлые.

Четвёртая в палате отказница. Совсем молоденькая девочка, рыженькая, в конопушках. Она не хочет кормить ребенка. Ей приносят, стоят возле неё, но она даже не поворачивается. Так и лежит весь день — почти уткнувшись лицом в стену. Молчит. Ребёнка кормят другие, у кого много молока.

У меня сейчас грудь лопнет. Иду в ординаторскую просить помощь. Сама выцедить ничего не могу.

— Какая ты жадная. Молока ребенку жалеешь! — припечатывает меня врачиха. — Гладите себя... Вот так надо сцеживать! — И она с силой жмёт мне на сосок. Из него появляются две капли молока и... У меня течёт по ногам — больно было так, что я описалась.

Господи, но почему со мной всё не по-людски?!

Мне передают пакет с продуктами от мужа. Открываю... Блять! И закрываю. Ну нет, я не смогу это вытащить на белый свет. Быстро прячу в тумбочку под заинтересованные взгляды веселушек.

Выхожу ненадолго из палаты. Постоять у окна. Продышаться. Когда возвращаюсь, веселушки напряжённо меня разглядывают. Переглядываются между собой. Потом одна протягивает мне блинчик:

— Угощайся!

Я отказываюсь. Они что, заглянули в мою тумбочку, пока я выходила?

Там, в передачке от любимого мужа, лежат несколько холодных картофелин, сваренных в мундире. И четверть капустного кочана.

Но я же приготовила для себя продукты в роддом. Показала ему, что нужно принести: маленькая шоколадка, сказали, после кровопотери сразу полезно. И хороший чернослив. Чтобы легче было сходить в туалет, не тужиться после родов. Он что, всё забыл? Как обычно, пропустил мимо ушей.

Под окном меня выкликают. Это Кирилл. Открываю форточку. Как ты? Как сын? Еще не приносили? И радостно и гордо кричит:

— Я сыра себе достал. Такую очередь отстоял...

Себе?

«А мне?» — хочется спросить. Но нельзя. Соседки очень заинтересованно греют уши. Будет о чём почесать языки. Поэтому я кричу в форточку, чтобы продукты мне не носил, здесь очень хорошо кормят.

Нужно поделиться радостью с мужем. И я бегу — это мне кажется, что бегу. На самом деле

Вечером, переваливаясь пингвинчиком, иду в детскую палату. Прошу показать мне сына. Дежурная отказывает. Молча плачу. Не хотела же плакать, уговаривала себя не плакать. Не получается...

— Да что же с вами делать со всеми! — Как-то обиженно выкрикивает дежурная. — Зайди, но на минутку.

Пока она выискивает моего малыша по биркам, я его уже нахожу глазами. Лежит и мирно спит. Голова перевязана — убирали гематому. Ушки открыты. Махонькие, скрученные, как лепесточки, прижатые к голове. Уже не синие. Беленькие.

Минутка истекла. Спасибо вам, добрая женщина. Мне спокойнее. Ведь никто ничего не говорит, я себе уже напридумывала кошмаров.

ползу вдоль стенки по коридору на лестничную площадку. Кровопотеря была большая. Любое физическое усилие дается с трудом. Там стоит телефон-автомат. Нельзя, конечно. Но хочется рассказать, что видела и про ушки... Домашний телефон не отвечает. Так и ползаю к телефону до середины ночи. Такой неудачный в середине коридора приступочек. Отнимает последние силы. Телефон не отвечает. Удивительно, что остаюсь незамеченной, выбегая из отделения.

Что-то случилось!

Несчастье с Кириллом! Другого объяснения у меня нет.

Душа не на месте от страха. Воображение подкидывает картинки одну страшнее другой. Уговариваю себя поспать. Это моя третья ночь без сна, и под утро я тяжело задрёмываю.

Утро начинается традиционно с крика:

— На обработку!

Медсестра на обработке замечает у меня нитки:

— Кажется, у вас швы разошлись.

Но сейчас не до ниток. Больше беспокоит, что случилось с Кириллом.

Неожиданно во время кормления приносят ребенка и мне. Но чужого!

— Это не мой ребёнок!

— Ну как не ваш. Ваш!

— Да нет же, не мой! Где мой ребёнок? — Уже кричу я.

На грани срыва. Никогда у меня не бывало истерик. Но вот еще немного, и я слечу с катушек. Посмотреть бирку не могу, меня колотит.

Проверяют бирку — точно не мой. Ребёнка уносят и дают мне другого — это мой Стёпка. Впервые даю ему грудь, но неумело. Он присасывается мимо соска. С нескольких попыток мне удается дать ему сосок, и он начинает тянуть натужно, как советский пылесос. На лобике проступает пот. Тяжело ему добывать себе пищу. Но старается. Упорный человечек.

После кормления приходит врач и извиняется за медсестру. Молодая. Неопытная. А читать она не умеет? Или рассовала детей не глядя кому?

Весь день как на иголках. Дома телефон не отвечает. К вечеру вся грудь в синяках, а соски больше похожи на раны.

И объявляется Кирилл. Стоит под окном палаты. Счастливый.

— Что случилось? — Кричу вместо приветствия.

— Всё хорошо. — Он вскидывает брови вопросительно.

— Я звонила домой весь вечер и ночью. Ты не ответил. Тебя не было дома?

— Я, это... Я ходил за грибами.

— И ночью тоже... за грибами?

— Решили заночевать в лесу.

Веселушки притихли. Слушают наш разговор. Да плевать.

Перед сном одна другой начинает рассказывать про несчастье якобы в семье знакомых. Пока жена лежала в роддоме, супружник с другом весело проводили время с блядями. С ними же и разбились в машине по пьяни. Да этой страшилке сто лет в обед. Кто живой, а кто нет, что там дальше — не слушаю, ухожу из палаты. Не буду себя накручивать. За грибами — значит, за грибами. И точка. Сейчас есть более важные дела — чтобы Стёпке полегчало и выписаться домой. А там и стены помогают.

Выписывают нашу отказницу. Так и слова не сказала, пролежала. Веселушки как всегда всё про всех знают. Говорят, за ней и за ребенком приехали родственники из деревни. Дай Бог, девочка, тебе и твоему малышу в будущем чуть больше счастья, чем сейчас вам отмеряно.