Каждые эти треклятые выборы без выбора нашу усадьбу осаждали активисты и партийные деятели. Они выгадывали момент, когда папа шел из гаража в деревянный нужник, чтобы по дороге получить от него подпись или галочку в нужном окошечке. Папа своим активным неучастием в выборах срывал все показатели посёлка. Стопроцентного единения народа не получалось.

Наконец гражданам разрешили не голосовать. И мой папа гордо проявил свою позицию — взбираясь на костылях в гору (серьезная травма ноги), где стоял величественный поселковый клуб, отстроенный еще японскими военнопленными. Свободный гражданин свободной страны шёл голосовать! Ну какие тут мелкие проблемы с трудоустройством дочери, не смешите...

Маму волновали дела семейные. И средняя дочь, которая собралась ехать за тысячи километров от родителей. О том, как я сама профукала собственный шанс на работу в приличном городе, я ей, естественно, ничего не рассказывала.

— А кто нам в старости стакан воды подаст? — спрашивала мама.

По всему выходило, что кроме меня некому. Сын — ломоть отрезанный. Он женился и уехал в родной город невестки, за пару тысяч километров. Младшая росла для великих свершений. Среднюю стоило определить ближе к дому.

И мне через знакомых устроили встречу с редактором газеты в городе, где я оказалась впервые. Это была худшая дыра из всех областных дыр огромной Сибири по отзывам моих однокурсников. Никто туда не рвался. Я же город совсем не знала. Видела только вокзал и аэропорт при пересадках.

Но местная газета была на слуху. Её редактор — демократ первой волны. Он мне понравился. Редактор ни капли не напоминал партийных деятелей советской поры. Из его кабинета после короткой беседы я вышла окрыленная. Мои публикации высоко оценили. Меня хотели на работу. И — самое главное — мне обещали комнату, пусть и в коммунальной квартире.

Мне. Мою. Комнату.

Без соседок в метре от моей кровати. Без вахтерш. Без дементных стариков.

Решено! Еду в треклятый город Ч! Всё же областной центр. Лучше, чем городок на 50 тысяч жителей.

Ради своей комнаты я уехала бы к чёрту на рога. Засыпать в своей кровати, без клопов, тараканов и уховерток (они, кстати, очень больно кусаются), без соседок, сношающихся рядом, без сумасшедших дедушек и бабушек! Быть может, даже ходить босиком по чистому полу!

Было и еще одно обстоятельство, которое вынудило меня отказаться от многолетних планов и рвануть наобум в незнакомый город и в незнакомый коллектив. Та самая операция по избавлению от невинности.

Одним глупым решением я избавила себя от выбора. Поехать работать туда, куда мне хочется, и подвергнуть чужую семью риску? Не-е-ет. Я лучше подвергну риску себя и поеду в незнакомый город и в незнакомый коллектив. САМА ВИНОВАТА. Должна нести ответственность. И я в это верила на полном серьезе. И разве можно винить мужчину, женатого, что не удержал свой хоботок, а потом струсил и переложил ответственность на девушку, которая не отказала? В моей картине мира виноватой могла быть только я.

Увы, комнаты у редакции не оказалось. Якобы муж нашей журналистки пописал кому-то на голову с балкона этой комнаты. Слава Битлов, не иначе, сподвигла его на этот проступок. Но те писали на монашек. Тут струя попала на какого-то важного человека, и комнату у редакции отобрали.

Начался новый этап моего хождения по добрым людям, ночевка на раскладушках и скитания по грязным общагам.

Так я оказалась в городе Ч. И без комнаты.

Первый год трудовой жизни почти лишил меня сил.

Я пришла в газету обкома комсомола в год развала этого комсомола. Финансирование урезали. Нужно было сокращать расходы, в том числе коллектив. А тут еще непонятно для чего редактор взял двух молодых специалистов. Уволить нас нельзя. "Старики" уходить, понятно, тоже не хотели. И тогда коллектив объединился против новоприбывших. Решили вынудить нас написать заявления по собственному.

В редакции милые интеллигентные коллеги изысканно травили двух молодых специалистов. Самая "вкусная" часть ежедневных планерок была посвящена нам: бездарным и ежемесячно не выполняющим план по строчкам. Каждая наша заметулечка подвергалась строжайшему анализу. Каждое слово повергалось осмеянию. Нам урезали зарплату.

Мне выделили куратора из "стариков" — жену того самого офицера, пустившего струю с балкона комнаты, ради которой я приехала в незнакомый город и коллектив. Маленькая, морщинистая, злобная и вертлявая как обезьяна, тётка изводила меня садистки. Она врывалась в кабинет и веером мне в лицо бросала листы с материалом:

— Перепиши! Не разбираю твой каракули!

Однажды она ненадолго оставила меня в покое. Я раскапывала интересную резонансную тему. Наклёвывался гвоздь на целую полосу. Моя обезьяна все оттягивала публикацию. И как-то утром я увидела свой материал опубликованным — действительно гвоздь и на полосу. Но под обезьяньей фамилией, с другим заголовком. Ну и в тексте, когда я смогла более-менее вчитаться после потрясения — тоже было частично переписано в обезьяньем стиле. Она была выпускающим редактором по номеру и молчком заменила плановый материал "на свой". Это дно!

Редактор не вмешивался. Москва светила ему рубиновыми звездами. Манила большая политика. Андрей, коллега по несчастью и "бездарности", держался крепче. За ним стояла жена, активная и самоуверенная как стадо бизонов. И решительная:

— Ребята, хватит терпеть издевательства! Вам нужно устроить забастовку на рабочем месте!

И мы устроили!

До сих пор не верю, что решилась в этом участвовать. Я — человек неконфликтный. Мне сказать "нет" наглецу удается с трудом (и далеко не всегда удается, если честно). А тут просто дичь — забастовка в коллективе.

Без поддержки Андрея и его жены меня бы съели в первые месяцы. Я просто написала бы заявление об увольнении по собственному желанию и ушла в туман. А в перспективе был именно туман и ничего больше. Газет в городе было по пальцам пересчитать. И никто не ждал меня, бездомную и "бездарную".

Нас травили. Мы держались с упорством космонавтов, оказавшихся за бортом. Старики потихоньку сбегали с тонущего корабля. Комсомол уходил с политической сцены. Редактор, на амбициях которого держалась слава газеты, потерял к ней интерес и вскоре уехал в столицу. На его место пришел другой. Но тоже не долго продержался. К концу первого года работы в штате некогда крупной газеты осталась лишь я и злобная обезьяна на должности и.о. редактора. Она не смогла убежать в другое место из-за своего мерзкого характера. Её слишком хорошо знали, чтобы взять на работу. Меня же знали мало и, во многом благодаря этой гадине, с плохой стороны.

Год прошел в скитаниях по чужим углам.

Началось с раскладушек у добрых людей христа ради.

И общаги.

Первое общежитие организовала мне мама через знакомых. Меня даже пригласили на беседу с директором техникума, который, оказывается, ждал от меня лично благодарности и ответной услуги — информационного сопровождения его грандиозных заслуг перед образованием области.

Помочь с устройством в общежитии приехал папа. Это был единственный случай его активного участия в моей жизни. Обычно его участие ограничивалось словами:

— Ну и жопу разожрала!

Даже когда от той жопы осталось лишь название.

— Вы замОк поскорее врезайте, а то дверь унесут. — Посоветовала нам комендант.

Мы с папой разом притихли:

— То есть как унесут?

— Да очень просто. Снимут с петель и унесут. Где потом дверь брать будете?

Комната меня не испугала. За пять лет скитаний разруха, грязь и тараканы были мне хорошо знакомы. Мы принялись выгребать горы мусора. Зашли девочки-соседки и предупредили:

— Будь осторожна с парнями. Здесь бандитская группировка свои порядки держит. Не понравишься, могут что угодно сделать. Защищать никто не полезет.

Понятно стало, что нравиться тем парням тоже было опасно. Бандитских группировок тогда было много. Они росли как грибы после дождя, сплачивались, развивались, учились наклонять и убивать. Много этих волчат поляжет потом в разборках, а выжившие станут "авторитетными предпринимателями".