Новый «всем наСЯльникам наСЯльник» (а именно так китайцы переводили наше «генеральный директор») попенял мне прилюдно, но спустил возмущение бухгалтера и гробовое молчание резко протрезвевшей части коллектива на тормозах.

Причину демарша я узнала позже. Газету акционировали. Часть акций полагалось по закону распределить среди коллектива. Но выяснилось, что коллектив добровольно отказался от законной доли акций. Да, именно так! Мы отказались! Воля народа запротоколирована. И даже имеются подписи. И моя в том числе!

Два и два сложились в моей голове. И травля в мою сторону. Я была самая языкастая и работала в газете дольше всех. Могла поднять бучу. Заявить о подделки подписи. И неожиданно выделенная редакторше от города квартира. Однокомнатная, но вполне себе достойное «спасибо» за фальсификацию «отказа» коллектива от своих прав при акционировании, чтобы не распылить так нужные акции.

Собственно, ценным активом была не газета, а солидный торговый комплекс в центре города, который акционировался одним пакетом, как бы в нагрузку. Хотя всем было понятно, что в роли неликвидной банки консервов к палке докторской — торговому центру, идем именно мы, газета.

В пору приватизации это была так, мелкая шалость. Намекнуть на увольнение с волчьим билетом излишне вольному работнику — какая ерунда. В те времена могли прикопать не образно, а очень даже конкретно, живьем в сырую землю. И прикапывали!

Хозяином нашей газеты стал чиновник городской администрации. По сути. А в телесном виде к нам пришел какой-то мутный чел в малиновом пиджаке — они все тогда были в малиновых. Иногда в темно-изумрудных. Два классика назвали таких «зиц-председатель». Помните Фунта из «Золотого телёнка»? Практика НЭПа пригодилась в перестройку. Тоже был востребован номинальный, для официоза и для создания видимости собственник. Чтобы чиновники могли присвоить бывшую государственную собственность. И чтобы в случае неожиданных неприятностей было кому принять наказание.

Наш Фунт развил бурную деятельность. Коллектив перевели в новое помещение — большую комнату, разделенную низенькими перегородками. Генеральный называл это «операционный зал». Меня усадили поближе к кабинету генерального директора, напротив свеженанятой секретарши — рослой сочной девицы.

Не было у нас в редакции нужды в секретаршах. Но, похоже, возникла. В чем состояла её работа, я так и не поняла. Но моя работа встала намертво. Мне вменялось сидеть в «оперзале» от звонка до звонка. И писать там же, на этом оживленном перекрестке, где шастали люди, хихикала секретарша и смотрел телевизор новый член коллектива — заместитель генерального директора.

New член изначально был нанят водителем. Его привела к нам за руку жена по направлению из службы занятости. Водила был дико безграмотным. Если там были за спиной семь классов школы, то лишь благодаря профессиональному подвигу педагогов. Или их попустительству. Но оперился он очень быстро.

Малиновый пиджак и водила были чужеродными телами в нашей среде. Они основательно сдружились и уже в новой должности этот вчерашний пролетарий, а ныне руководящий член, являлся к нам на творческие планерки и учил нас писать:

— Ты, Мария! Ты чё в натуре творишь? Про игровые салоны написала хуйню какую-то. Друган нашего директора обиделся. У него игровые салоны. Да они доброе дело делают — подростков с улиц уводят. Какая зависимость?

Заткнула я его быстро. Просто предложила поменяться обязанностями, если такой умный. Я сейчас сажусь за руль и развожу по точкам свежий выпуск. А он идет к депутату Госдумы и пишет с ним интервью о перспективах международного кластера на границе с Китаем.

Дурачёчек заткнулся. Но явно не надолго.

Вот это я попала! Надо уходить, пока не заставляют писать хвалебные репортажи из саун с блядями. И я объявила громко — уйду по первому приглашению.

Попытка молодого и горячо любимого мужа демонстративно замутить тройничок не стала концом семьи.

Была ли это только попытка? Или все же измена состоялась не только в мыслях и на уровне "переговоров", но и на деле?

Кирилл мямлил. Сейчас я, взрослая и хлебнувшая смертельную дозу лжи и предательства, любые нечеткие формулировки прочитала бы как признание его вины. Тогда, молодая и верящая мужу больше, чем себе, и патологически честная, убеждала саму себя — он бы признался, если бы что-то было. Он не стал бы от меня скрывать.

Тогда я не особо требовала конкретики. Трусила? Ведь пока муж мекал и бекал, я могла придумать ему любые оправдания.

Или щадила его эго? Наивно... Разве он меня пощадил?

Думаю, я чувствовала вину за его поступок. Да, он пытался завиноватить меня. И напрасно. Я и сама, без его перевода стрелок, винила прежде всего себя. Потребности мужчины в семье на первом месте. Меня так учили. Это пресловутое «мужчина должен выходить из дома с полным желудком и пустыми яйцами». Вроде бы никто не говорил мне это явно. Но установка оказалась встроенной в меня. Базовой. Впитанной поколениями.

У меня хватало сил наполнить ему желудок. С яйцами, то есть яичками (Маша, ты же почти филолог!), было сложнее. Угроза выкидыша всю беременность. Послеродовые ужасы. Да, я признавала, что с опустошением мужниных яичек не справлялась. Ни количественно, ни качественно. Минет, когда-то страстно желанный мужем, потому что им пренебрегала первая жена, сейчас перешел в разряд обыденностей и, соответственно, перестал по-настоящему радовать. Это как зубы почистить. Просто снизить давление, выпустить пар. А где же страсть? Где наши ночи в угаре наслаждения?

Для меня самой единственной желанной эротической мечтой стал сон. Беспрерывный сон хотя бы шесть часов в сутки. Но звоночек, да какой там звоночек, целый набат прогремел. Мне следовало набраться сил и додать мужу ночными радостями. Иначе он возьмёт сам за пределами брака. Он это может. Мне ли, бывшей любовнице, не знать.

За событием, которое много лет спустя я обозначу как конец, как то самое ВСЁ, последовало почти четверть века образцовой семейной жизни. Помню, соседка по площадке, мать пьющего и буйного сына, способного перебудить ночью весь дом семейным скандалом, спрашивала меня:

— Мария, а вы с мужем когда-нибудь ссоритесь?

— Ссоримся, — отвечала я не без гордости. — Он дома все форточки закрывает, а мне нужен воздух — я раскрываю. Вот и ссоримся.

Поддерживать образ идеального мужа и отца я считала своей обязанностью.

Это другие могли костерить своих благоверных в хвост и в гриву. Наши друзья, Женька и его Юля, тоже родившие первенца, девочку, не скрывали ссор. Вернее, не скрывала Юля. В каждую нашу встречу она за спиной мужа жаловалась:

— Единственное, что ему интересно, — трахаться. Так и бы занимался этим круглосуточно. Ни подработать где-то, ни замутить своё дело — ему ничего не интересно.

От меня за 25 лет брака никто не услышал ни одного неуважительного слова о муже. Я даже имя ему придумала — Роднулечка. Первая жена звала его Кирюпсик. Унизительно, как по мне. Кирилл морщился, вспоминая. Но теперь он Роднулечка. Самый главный для меня и самый близкий, самый теплый. Самый родной.

Однажды на утеплителе двигателя его машины обнаружила это слово — Роднулечка. Кто-то из офицеров части подшутил, подметив моё ласковое прозвище. Ну и пусть завидуют. В большинстве известных мне семей жёны обозначали свои половинки по фамилии. Звать мужа по фамилии? Словно он школьник в классе, среди прочих учеников. А жена — учитель:

— Иванов, к доске!

А Роднулечка — он единственный.

Мы учились быть семьёй. Я тренировала терпение. Мне самые близкие, даже родители мужа, желали терпения. На каждом дне рождения, в редких телефонных разговорах, при прощаниях:

— Терпения тебя, Маша! — непременно слышала я от родных. Зачем они это повторяют? Чего такого мне приходится терпеть? Не уточните?

Хотелось крикнуть: «Засуньте свои пожелания себе в жопу! Я слышу в ваших словах не заботу, а издёвку». Но нельзяяя! И я улыбалась, благодарила. Я лучшая из жён. Заботливая. Ласковая. И терпеливая. Да, блять, терпеливая. И скребла ногтями по открытому мясу свои больные руки.