Пора мне принимать решение. А вернее — пора Кириллу принимать решение.

Я молчу. Упаси Боже устраивать истерики в стиле " ну когда же ты разведешься" и вытрясать из него ответ. Это унизительно. Он сам должен принять решение. Без моего давления.

Но, похоже, его решение звучит примерно так: всех всё устраивает.

Кроме злодейки любовницы.

И однажды я решаюсь и произношу вслух то, что крутится в мое голове заезженной пластинкой:

— Я не хочу быть военно-полевой женой. Ты должен принять решение. Если ты не разводишься — я пойму и приму это и обещаю никаких обид от меня, ты мне ничего не обещал. Но мы расстанемся.

И Кирилл едет домой, к родителям, к жене и сыну. На нём новая японская джинсовая с мехом куртка — это я отдала свою под предлогом, что мне сильно велика. И новенькие немецкие зимние сапоги — подарок моей мамы. На барахолке эти вещи стоят больших денег. Смешно, приодели чужого мужа и чужого зятя.

Не представляю какое он примет решение.

Семья для него очень важна. У него ребёнок. Сын! Кирилл неоднократно с гордостью заявлял, что таких как он нужно размножать, улучшать породу людей. У него жена-красавица и умница. Он добивался её со школы. И там родители с обеих сторон, которые обязательно будут отговаривать от развода.

Думаю, не пора ли мне возвращаться в общежитие?

Компания наша тоже уверена, что мне нужно убираться восвояси. И мне немного сочувствуют. Не напрямую, а понимающими взглядами.

Встречаю в городе Надю. Она утешает:

— Так это и бывает. Пока офицеры здесь служат, пользуется нами, местными. Но женятся на своих.

"Да хоть к одному б концу!" — Вспоминаю бабушкину присказку.

Неопределенность вымотала меня.

На работе тоже посматривают: что, поматросил и бросил?

Мучительно тянется день, второй....

На работе как назло назревает скандал с редакторшей. Она только что вышла после месячного запоя и сейчас ненавидит весь мир. Я — сама младшая в редакции в должности корреспондента. Мне и отдуваться.

Получаю черновик своей статьи весь исчёрканный, с какими-то чужими вклейками. Что за хрень?

Моя статья о введении равнодневки на заводах. Я работала над ней неделю, говорила с экономистами, с директорами, с рабочими. С рабочими больше всего. Пришла к выводу, что под видом экономического новаторства прячется банальная попытка спрятать печальное положение дел. Людям увеличивали рабочий день до 12 часов и как бы компенсировали длинными выходными. Не может рабочий у станка по 12 часов трудиться с хорошей отдачей. Соответственно, снизилась производительность, упала выработка и зарплата у людей, платят-то по выработке.

Работали люди меньше и получали, соответственно, меньше. На бумагах хитровыдуманное "новаторство" размывало факт снижения зарплаты рабочим и скрывало незагруженность завода заказами. Экономическая ситуация вела нас к массовым увольнениям и остановке заводов. А равнодневка пыталась эту ситуацию замаскировать до поры до времени. Оттянуть крах.

Мои выводы не устроили редактора.

Она добыла на радио сюжет моей бывшей однокурсницы Катерины — восторженный, восхваляющий равнодневку. Слепила из моей статьи и сюжета уродливого гомункула: мои герои, Катенькины мысли. С мыслительной деятельностью у Катеньки всегда были большие проблемы. Она и доучилась-то с трудом, по многу раз бегала на пересдачу, слёзно вымаливая еще один шанс в деканате — " я сиротка, выросла без отца, пожалейте". Сиротка ходила в золоте и каталась на юга с горячим любовником — торговцем фруктами на рынке. Но плакала в деканате убедительно.

Катенька всегда держала хвост по ветру.

На первом курсе девушка организовала экстренное собрание всего курса. Повесткой дня оказалась я, что меня удивило до икоты. Не думала, что моё существование сколько то заметно, а тут бах — и оказалась героиней собрания однокурсников. Комсомольцам курса Катенька предложила обсудить моё поведение. Мой, как она выразилась "буржуазный индивидуализм" и нежелание участвовать в комсомольской жизни. Так-то из комсомола я вышла официально еще в школе. Но с удовольствием бы приняла участие о общественной жизни, если бы скитания по чужим углам с дементными старухами не выбивали меня из колеи. У меня просто не было сил на культмассовые игрища активистов.

Катенька тогда горло драла за комсомол. Но прошло каких-то пять лет и вот она на передовой демократического переустройства общества.

Боле того, Катенька числилась среди невест одного одиозного депутата — бывшего прапорщика. Другой невестой была одна из первых мисс нашего города. Девушки бились за прапорщика ни на жизнь, а на смерть. Ведь разворованное имущество военных складов послужило хорошим стартом для депутата и сейчас его уже именовали авторитетным предпринимателем. И Катенька побеждала в борьбе.

В статье о равнодневке, которую мне предлагалось подписать своим именем, было отвратительно все: и суть, и форма. Ну уж нет! Хотите этой дебилизм публиковать — ваше право. Но без меня.

До сих пор не понимаю, почему редактор, женщина умная и не склонная плыть по течению, устроила унизительный спектакль со статьёй. Женщины — они такие женщины. Особенно одинокие и запойно пьющие.

Тревожное ожидание завершилось резко — междугородным звонком на рабочий телефон редакции.

Это Кирилл! Он ничего толком не успел сказать, как вместо него в трубке возник женский голос и на меня хлынул поток слов, эмоций. В голове зашумело. Я плохо разбирала слова и могла уловить только настроение. Это радость? Женщина на том конце телефонной связи радовалась? И вначале я испугалась еще больше. Я была готова к обвинениям, к оскорблениям даже. Но не к радости.

Постепенно до меня дошло, что говорит со мной мама Кирилла. Он разводится с Инной. И его мама одобряет развод. Инна была плохой женой её сыну. И она верит, что я буду хорошей.

Он разводится!

Меня приняли!

Сразу два таких важных для меня решения. А ведь я готова была отойти в сторону. Безропотно. И виновато.

Я выдохнула!

И напрасно.

Не так страшно решение о разводе. Как вся сопутствующая суета с судом, взаимными претензиями, с дележом имущества. Да чего там делить-то?

Инна упорно не желала разводиться. В суде, где Кирилла представляла мама, она противилась как могла. Но вторая сторона напирала. Как бы я ни старалась держать дистанцию и не расспрашивать о перипетиях, информация до меня долетала. Однажды Кирилл проговорился, что мама в попытке очернить невестку, заявила на заседании суда, что та вышла замуж не девственницей. Чтооо!??

Как это можно обсуждать с чужими людьми? И для чего? И откуда мама знает, девственницей была невестка или нет? Только от самого Кирилла. Он обсуждал ЭТО с мамой? Но мне-то он рассказал, что первый раз у них случился до свадьбы. Следовательно, этим первым был сам Кирилл. Но виновата все равно невестка? Это как?

Кто же тогда я в глазах будущей свекрови? И обсудил ли Кирилл с мамой моё бурое прошлое? Я же так доверчиво ему все выложила на блюдечке.

Инна грозила бывшему мужу самым страшным — его продолжением. От "я не позволю тебе общаться с сыном" постепенно дошло до "у тебя никогда больше не будет сына".

И это било в самое больное.

Я хорошо помнила гордость Кирилла за сына и его убежденность, что свои образцовые гены он должен передать детям. Да, именно так: не ребёнку, а детям. Во множественном числе. А смогу ли я забеременеть? Мне ведь четко врач обозначила, что аборт при первой беременности, пусть и щадящим способом, может привести к бесплодию.

Совсем уж противно стало при дележе имущества. Ну какое уж там имущество могли накопить два вчерашних студента? Но барахла было, словно у пенсионеров. Коробки всё ещё громоздились до потолка. Пришлось их методично перебирать и вычленять среди этой мешанины вещи "бывшей".