Брат уже два года в Иркутске, в сельскохозяйственном институте. Учится там как бы от совхоза с гарантированной стипендией.

Провожая, бабушка напутствует меня:

— Смотри там за братом, заботься....

Смешно. Он уже взрослый, горожанин. Да и в школе успел поездить. Я же практически носа со двора не высовывала. Даже не знаю как позвонить по телефону-автомату. И как мне заботиться о брате?

На время экзаменов нас, абитуру, поселяют в общежитие. Интересно. Весело. И я здесь совсем не изгой. Уродка, конечно. Но не дура. Вечером читаю девочкам на память "Евгения Онегина" полностью. Дома бы постыдилась. Засмеяли бы, обозвали. А здесь народ заценил. Одна из девочек позже признается мне, что подала документы на другой факультет. После моего "Онегина" она решила, что не потянет филологический, где вот так запросто наизусть целую поэму.... Это что-то новое для меня. Я уже не хуже всех?

И неожиданно я поступаю. Легко прохожу этап творческого конкурса. Хорошо пишу сочинение. Иду на устный экзамен. Для меня это ужас ужасный. Даже в школе с давно знакомыми поселковыми учителями я впадаю в ступор. Иной раз просто дар речи теряю. Мне сложно общаться вживую. Боюсь чего-то? Да. Что начнут кричать на меня — ты дура! Выведите эту идиотку из класса! Все время жду чего-то подобного.

На устном иду отвечать самая первая. Не от уверенности, а из-за дикого страха. Боюсь, постою под дверью и упаду в обморок. Попадаю к неожиданному экзаменатору — ласковому дедушке с добрыми глазами. Мы мило беседуем и он.... ставит мне пятерку! А пятерка означает, что я поступила. И мне не нужно больше сдавать историю — которую я люблю и знаю и самое страшное — английский язык, он велся в школе через пень колоду и знания у меня почти никакие.

На первую "пятерку" прибегает представитель приемной комиссии — молодой и энергичный. Ворчит, но утверждает. Через несколько лет он поставит мне госэкзамен "автоматом".

Училась я самозабвенно. А жилось сложно. С деньгами было туго. Папа, вечный "борец с режимом" и "за правду", не особо задумывался о доходах семьи. "Будет день, будет пища" — глубокомысленно повторял он. Мамина скромная зарплата и бабушкин доход с продажи молока — не пошикуешь, когда в семье два студента и еще третий ребенок — сестра, которая родилась с большой разницей в возрасте с нами и стала символом родительского воссоединения после очередного и самого бурного семейного скандала "на почве ревности".

Несмотря на трудности с деньгами в семье, свои десять рублей я получала почти каждый месяц. Жила в режиме строжайшей экономии. После пыталась вспомнить, сколько пирожных съела за пять лет студенчества. Вряд ли больше десятка.

Но огорчало другое — мои вечные скитания по разным неприятным чужим углам. Бытовая неприкаянность вымораживала мне душу. Как же я скучала по своей комнатке за печкой, куда я могла забиться и пару часов побыть одной.

Самое смешное — в Иркутске жила моя родная бабушка, мамина мама с младшей дочерью, внуком и переменным составом зятьёв. У бабушки был трехкомнатный дом в бывшем рабочем предместье. Тетка жила в этом же дворе, но в своем доме. Именно к бабушке я и приехала к началу занятий первого курса. Выяснилось, что мест в общежитии всего три на курс и они достались льготникам из неполных семей.

Сколько я прожила у бабушки? Недели две, вряд ли три. Мне выделили кровать в одной из спален. В гостиной на раскладушке уложили тёткиного сына. Почему-то он жил в доме бабушки, не с матерью. Думаю, чтобы не мешать её личной жизни. Уезжала я на занятия рано, вставала часов в шесть. Приезжала затемно — после пар и занятий в библиотеке. В выходные делала уборку в обеих домах как привыкла её делать и дома, генералить по субботам на оба дома.

В одно воскресное утро я проснулась под бабушкины крики. Что-то про Васечку внука и раскладушку.

— Уходи! — Кричала бабушка. — Васечка не может спать на раскладушке. Это вредно ребёнку. Уходи куда хочешь!

Собственно, я не просилась на кровать. Могла спать и на раскладушке. Да хоть на кухонной лавке. Но вариантов мне не предлагали. Только уходи. Тётка, не вмешиваясь, сидела грузным телом в кресле, с тазиком свежих пирожков на коленях, смотрела телевизор. Даже не взглянула на меня.

Я собрала свои пожитки в рыжий чемодан и уехала на автобусе в город. Где много людей. Но ни одного родного.

Не могу вспомнить, где я скиталась целый день. Ткнулась в общежитие — нельзя! К брату тоже нельзя — он живет в мужском общежитии загородного институтского поселка.

Одна в большом городе. Испуганная. Неприкаянная.

Надеюсь, бабушку после её смерти спросили и за это. Выкинуть ребёнка, свою кровь, за порог. Как такое возможно? За что она меня ненавидела?

Дорогие мои читательницы!

Эта книга в самом начале своего пути. Она будет большая. И бесплатная.

Первую неделю постараюсь добавлять проды дважды в день. После они станут пореже.

Если моя работа не проходит бесследно для вашей души, дайте знать. Буду благодарна за любой отклик.

Был у меня один адрес маминой коллеги. На всякий пожарный. И вот уже затемно нарисовалась я со своим рыжим чемоданчиком в квартире красивой и сытой еврейки. Нарядной, несмотря на домашний вечер, но в серьгах с прозрачными камешками. Странно, подумалось. У моей деревенской мамы ярко-красные крупные камни в ушах, а здесь такое богатство в доме, а камешки у хозяйки бесцветные. Про бриллианты я тогда, может, и слышала, но точно никогда их не видела.

— Простите, но мне негде жить. Мама сказала мне, что в крайнем случае могу к вам обратиться...

Случай у меня был крайний. Гостиницы в те времена были только по брони. Оставалось лишь ночевать на улице.

Мне повезло! Добрая женщина отвела меня к своей престарелой тёте, в 15-метровую комнату коммунальной квартиры. Тетя оказалась маленькой сухонькой старушкой. Она брала на постой хороших девочек-студенток. Они обеспечивали ей доход — платили за угол, а также уборку, стирку и прочие услуги домашней работницы. Старушка обрадовалась. В летние каникулы она жила без квартирантки-домработницы. Дел накопилось. И через пару дней старушка выволокла буквально мешок с грязной одеждой для стирки. А также выдала список продуктов, включая капусту для зимней закваски. Ходить за продуктами для старушки тоже была обязанность квартирантки. Я заплатила за месяц вперед и радостная уснула на старом диване с клопами, которые объели меня в первую же ночь, не оставив живого места.

Старушка — звали её Елена Наумовна — пила кровь. Об этом мне на полном серьезе сообщил её пожилой сын, навестивший маман. Обескровленными скончались уже несколько мужей Елены Наумовны. Сын сбежал подальше. И Елена Наумовна переключилась на студенток.

Елена Наумовна помнила наизусть «Муху-Цокотуху» и радостно декламировала мне её при любом удобном и неудобном случае. Пряталась с лекциями на общей кухне, под одеждой в прихожей — она находила и декламировала, скрывалась в ванной — и мне ограничили время пользования, «чтобы не отсыревала квартира».

Последней каплей в нашем с Еленой Наумовной сожительстве стал маньяк.

В Иркутске тогда искали серийного маньяка. Он убивал девушек. В городе работала бригада столичных сыскарей. Наш дом — старинный, с большим подвалом и чердаком — стоял в глубине, скрытый от глаз густым сквериком, и вызывал подозрение как возможное место обитания маньяка. Об этом нам сообщили милиционеры и настаивали на бдительности. Не ходить по одной, не гулять ночами. А еще старый дом с коммунальными квартирами был буквально напичкан студентками — многие комнаты сдавались. Идеальное место преступления.

Елена Наумовна распереживалась от новостей. И как-то ночью разбудила меня с жалобой на высокое давление. Вызвали скорую.

— Иди к дороге, встречай. Скорая не найдет дом.