Господи, дай мне силы! Не очень-то я верю в Бога в его традиционном христианском понимании. Мне ближе ленинское «Религия — это опиум для народа». Увы, народу необходим такого рода опиум. Иначе не сдержать его животное и низменное.

Но высший разум точно есть. Не могут быть жалкие людишки вершиной бытия. Где-то существует высший разум, для которого мы — копошащиеся под ногами муравьи. И я просила высший разум помочь мне. Больше поддержки ждать не от кого. Мне много не надо — только бы не сломаться.

Начались совсем уж нехорошие вещи. Мне мерещилось разное. Обязательно связанное с ребёнком.

Однажды вышло совсем плохо. Я ночью кормила сына. На диване, где мы взрослые спали. А другого места и не было. Я лежала, придерживая грудь, чтобы ему удобнее было сосать, а Кирилл наваливался на сына. Я ткнула его рукой раз — ноль внимания. Ткнула два — отодвинься, сына задавишь. Он проснулся, не сразу понял, что я от него хочу, а потом в упор, очень пронзительно и как-то с ненавистью посмотрел на меня:

— Где ты тут видишь Стёпу? Он спит в своей кровати. Кого ты кормишь?

И тут я поняла, что кормлю воображаемого ребёнка. Сон и бодрствование смешались в моей голове. У меня галлюцинация!

Кирилл одним рывком выбил из-под меня руку, которой я кормила, отвернулся и уснул.

Я тоже уснула. Но не забыла. Его полный злости взгляд в упор забыть было невозможно. И он упал на дно той ямы во мне, где уже были кусок кочана с картошкой, поход «за грибами» и так, по мелочи. Всё это я не обсуждала с Кириллом. Просто убирала из сознания в надежде, что забудется. Но за тычок и за ненависть во взгляде не удержалась, высказала.

— Всё было совсем не так! — Возразил муж. — Ты это себе придумала. Ты ненормальная!

«Ты ненормальная!» — Было сказано в мой адрес впервые.

Первый год слился в моем сознании в круглосуточную битву на выживание.

Нам обоим нужно было выжить: и сыну, и мне. И, кажется, мы справлялись. Я даже не сошла с ума. Или все же сошла? Сумасшедшие же не знают сами про то, что они сумасшедшие. Червячок сомнения копошился в моём подсознании.

Предстояло еще одно серьёзное испытание — первый визит к родителям мужа. Это тяжело физически — проехать и пролететь через всю страну с маленьким и очень неспокойным ребёнком. И тяжело психологически — за год отношения с родителями мужа остались довольно формальными. И я понимала, что меня будут изучать, безжалостно препарировать, как лабораторную мышь. Рассматривать под микроскопом мои пороки и изъяны. А соответствую ли я высокой чести быть женой их Кирюши? Первая невестка не соответствовала. Хотя она была не чета мне: красавица и дочка доктора наук, выпускница столичного ВУЗа, с музыкальным образованием.

Мне нечего было надеть. Вот кроме шуток. Нечего! Все самое новое и лучшее я распродала в первые месяцы беременности. А нового в моем гардеробе не было ничего. Совсем! Даже белья! И купить негде, ведь дефицит мне теперь недоступен. Да и не на что.

Выкраивая время минутами, сшила по главному журналу российских провинциальных модниц «Бурда» летний сложный жилет из белого батиста. Ну хоть что-то... И однажды обнаружила на нём мокрые красные трусы Кирилла. Почему на нём? Почему именно мокрые? Трусы окрасили белый батист стойким пятном. Жилет на выброс. Так жалко времени, которое я отрывала от необходимого мне сна. Соседка-бабушка, которая какого-то чёрта заходила к нам, хоть её и не звали, успокоила меня:

— Ты не к чужим едешь, а к родителям. Тебе свекровь столько накупит обновок!

Шесть часов над страной я летела с голой грудью. Верный способ успокоить ребёнка, который не мог расслабиться, уснуть, выворачивал мне руки и плакал. Самолёт был полон. И я точно знала, что в нем есть не меньше десятка людей, готовых выбросить нас с сыном, не раздумывая. Ребёнок мешал пассажирам. Моя голая грудь вызывала неудовольствие пассажирок. Презрительное «фи» так и текло из их глаз.

Кирилл, увы, был мне не помощником. Перед вылетом он решил непременно доесть завалявшуюся в холодильнике колбасу.

— Ну не выбрасывать же? — негодовал он в ответ на мои уговоры не делать этого.

В итоге весь перелёт он маялся с поносом и не отходил далеко от туалета. Добрались до места мы усталые: Стёпка весь на нервах, натянутый как струна, я выжатая как лимон и Кирилл с пустым кишечником.

Кишечники мы заполняли в гостях целый месяц. Мы ели дома. Мы ели на даче. Ели вкусно. Ели все вместе. И по одному. Нас откармливали, словно мы из голодного края. В Сибири, в представлении родителей Кирилла, люди живут на грани голодной смерти. Собственно, в начале 90-х почти так и было. Средняя полоса России спасалась своими овощами и фруктами. Сады здесь на каждом шагу. В сезон на рынке всё за три рубля ведро.

Сады меня потрясли! Я впервые видела, как растут на деревьях яблоки. А ежевику и вовсе не признала, решила, что это какая-то разновидность малины. И ещё меня потрясла земля! Чёрная и жирная! Да в такую ткни палку, и она прорастет. Это не наша зона безнадежного земледелия. Когда или сгорит на солнце днем, или замёрзнет при минус ночью даже в июне и в августе.

Ну и родители произвели впечатление.

С виду вполне обычные. Папа рабочий класс. Но с воспитанием. Такой типаж киношного советского образцового рабочего. С роскошным чубом, как и у Кирилла, в крупный завиток. Только чёрными, не каштановыми. И с турецким горбатым носом. Вот так фокус! Если бы наш Стёпа пошел в дедушку, то без насмешек не обошлось бы. Его бы сочли нагулянным. Мама педагог. Полноватая хохлуша. В бусиках и серёжках, в ярких нарядах. Беззаветно и преданно влюблённая в саму себя.

Кирилл часто убегал по гостям, навещал одноклассников. И одноклассниц? А я в это время подвергалась перекрёстному допросу. Свёкр со свекровью усаживались по обе стороны от меня, доколупывались разными вопросами. Очень хотелось послать! Но нельзя! Я держала себя в руках и ела, ела... Мой организм привычно путал чувство тревоги с голодом. А тревожилась я круглосуточно. Потому что ощущала себя во враждебном лагере.

Прибегала с разборками бывшая жена. Разодетая в стиле «надену всё лучшее сразу». Тоже не уверена в себе? Под бабскую перебранку я уговорила тарелку клубники и не заметила.

Ещё с едой был связан незабываемый момент. Я бы его хотела забыть. Но не получится. Мы купили арбуз. Его помыли и в тазике поставили в центр стола на кухне. Глава семьи, мама и сын обступили плотно этот тазик и принялись есть. Да как есть! Они, захлёбываясь, словно пытались выиграть спор на скорость поедания, обгладывали кусок за куском, придерживая в руке следующий. И так до победного.

Никто не вспомнил ни про меня, ни про внука. Нам не выделили порции, не потеснились за столом. Да и я сама, обалдев от увиденного, потихоньку ушла из кухни. И вспомнила одну из любимых шуточек Кирилла: «В родной семье клювом не щёлкай». Вот оно, значит, как бывает. В нашей семье, наоборот, каждый пытался отдать другому побольше. А последний кусок и вовсе мог залежаться. Никто не решался съесть последнее.

В каждой избушке свои погремушки. Мой папа мог прилюдно и с наслаждением пустить газы, на что дедушка возмущался: «Люди города держали, а ты жопу удержать не можешь!» Но он никогда бы не стал претендовать на что-то вкусное, не убедившись, что все, особенно дети, уже наелись до отвала.

Однажды во время прогулки незнакомая женщина, пройдя мимо, бросила мне в лицо злобно:

— Старая!

Это тётя Инны. Чуть отойдя, объяснил мне Кирилл. А «старая» — это она о чём?

Свекровь разъяснила мне. По городу среди заинтересованных и любопытных гуляет слух, что Кирилл пал жертвой опытной бабы-интриганки, старше его на десять лет, и сменившей уже третьего мужа. Увела, мол, прожжённая блядина юного невинного офицера. Свекровь потребовала у меня паспорт. И только убедившись, что я не старше, а младше её сына и в паспорте у меня единственная печать о браке, успокоилась.