Город встретил меня насилием и моим тяжелым решением, о котором даже сейчас я не способна говорить. Травлей в коллективе.

Сплошной негатив.

Но после случился Кирилл. И я была уже не одна. Родился сынок. Выстраданный. Мне казалось, я его вырвала у судьбы. Всё было против его рождения. Но вот он, мой мальчик. Да, сложный. Да, иногда хочется биться головой о стену от бессилия. Я никогда не сталкивалась с девиантным поведением. И не понимала, что сделать, как исправить.

Наша семья пополнилась моей младшей сестрой. Светлана поступила на юридический. Она была отличницей, но родители, вернее, мама, папе все эти забыты были не интересны, заплатила за учебу, чтобы уж наверняка, чтобы «не мучить девочку». Конечно, сестра поселилась с нами. Другого решения быть не могло. С Кириллом они подружились. А мне хотелось дать сестре то, чего не получила я сама в её возрасте: заботу, защиту, понимание.

И — о, боже! Какое счастье! — мои родители продали свои маленькие поселковые магазинчики и купили квартиру, переехали в город Ч. Вот так я, явившись сюда бесприютной и одинокой, со своим рыжим чемоданом, обросла настоящей большой семьёй!

Дедушка к тому времени уже умер от очередного инфаркта. И единственный, кто плакал при переезде, была бабушка.

— Ой, смертушка моя пришла! — привычно заголосила бабушка, впервые забираясь на ступеньки подъезда к квартире, где ей суждено было умереть.

Мама цыкнула на неё. Не позорь нас, здесь не деревня. И бабушка резко, как обрезала, прекратила свои стенания. Да, расклад сил в семье изменился. И моя мама, тридцать лет назад принятая в семью молоденькой и испуганной, нелюбимой и затюканной родной матерью, теперь стала уже не чужой и даже не шеей, а самой настоящей головой. На ней были все решения. И вся ответственность за семью тоже.

Бабушке было страшно. Она плохо видела. В новой квартире чувствовала себя чужой. И самое главное — ненужной. Обижалась на невестку, которую всегда боготворила. Я приходила к бабушке, чтобы погулять с ней во дворе, не давать ей засиживаться в квартире как в клетке.

— Маша, они не общаются со мной. — Жаловалась старушка на невестку и младшую внучку. — Шепчутся, ничего мне не рассказывают. И даже чай не зовут пить.

— Бабуля, а тебя дома звали чай пить? — Спрашиваю. — Нет, не звали. Ты же дома и сама решаешь, когда тебе пить чай или не пить. И тут ты дома. Это твой дом. Ты же не гостья, чтобы тебя звать. Поэтому и не зовут.

Надо же, мама с сестрой шепчутся. У них настоящие тёплые и близкие отношения, как должны быть у матери с дочерью. Но не со мной. Помню, подростком я еще задавалась вопросом, почему мама со мной так холодна. И однажды осмелилась спросить напрямую:

— Мама, а почему ты меня никогда не похвалишь?

— Хвалить должны чужие! — Отрезала мама.

С младшей дочерью она похвалу не перекладывала на чужих. Сестра была верхом совершенства: красивой, умной, талантливой. Окруженной заботой и родительским теплом. Она могла доверительно пошептаться с матерью. Я же привыкла держать при себе не только самые тяжелые события моей жизни, но и мысли. Хотя бы ради того, чтобы не быть осмеянной.

Бабушка умерла быстро. Однажды утром её, как обычно, не позвали к чаю. Ну спит человек в своей комнате, зачем беспокоить. А она уже лежала, разбитая инсультом. Десять дней домашнего ухода. В больницу решили не отправлять, там переполненные палаты, больные лежат в коридоре. Наняли семью врачей из того же отделения, куда отказались сдавать бабушку. Они что-то капали. Бабушке после капельницы становилось лучше, но ненадолго.

— Так хочется жить, — шептала она чуть слышно одной половиной лица.

Помню, бабушка еще молодой часто говорила, что самое страшное для нее — лежать недвижимой чуркой с глазами. И она такой чуркой не будет. И если сляжет, то непременно выпьет каких-нибудь страшных таблеток и самоубьётся, только бы не лежать. И вот она лежит, неспособная пошевелиться, и шепчет только одно: «Так хочется жить...»

Приехала тётя. Мы все крутились вокруг лежачей бабушки. Но исход был понятен. В доме запахло смертью. Это не образное выражение. У смерти свой запах. Его ни с чем не спутаешь.

Причиной её смерти стала пневмония. Мы крутились вокруг бабушки все. Шевелили её, следили, чтобы не образовывались пролежни, переворачивали. Но от пневмонии не уберегли.

Бабушка не верила, что умрет от инсульта. Она повторяла раньше, что человек умирает от той болезни, которая была в его жизни первая. А впервые бабушка болела «лёгкими», как она говорила. Кто бы знал, что пневмония непременно привязывается к пожилым инсультникам. Она точно не знала.

Хоронить бабушку повезли в родной посёлок. Она часто напоминала, что лежать хочет рядом с любимым мужем Валентином и двумя сыновьями-двойняшками, трагически погибшими молодыми.

Как же замечательно мне работалось в газете первые годы после декрета!

Редактор — очередная одинокая и пьющая — была, как сейчас говорят, не в ресурсе. Она с трудом вывозила свой минимум, чтобы как-то лезть с указаниями ко мне. И я писала о чём хотела и как хотела. В редакцию прибегала только на планерки и чтобы сдать материал.

Вся наша редакция была из двух комнаток и одного захудалого компьютера. Там и писать-то было негде и не на чем.

Стычки, конечно, были. Куда без них в творческом бабском коллективе. Но не критично. Знавала я и худшее.

Это было время разгула демократии. Каждый сотрудник мог ознакомиться с ведомостью о начислении гонорара. Вот я и ознакомилась однажды. И обнаружила казус. Строчек у меня было больше, чем у других журналистов. А гонорар — меньше.

— Почему? — возмутилась.

— Потому что у тебя мужик есть! — отбрила редакторша.

— Так-то я здесь не бабой своего мужика работаю. — Возмутилась. — У вас есть претензии к качеству моей работы, чтобы снижать мне гонорар?

Претензий к качеству не было. И это вкупе с «мужиком» делало меня в глазах одиноких дам постбальзаковского возраста еще более ненавистной. Ладно бы бездарью была. Можно было обозначить меня тупой замужней клушей и успокоиться. Но, увы. Приглашенный эксперт и журналист неоспоримо высокого уровня, проанализировав нашу газету по просьбе «сверху», охарактеризовал меня как «золотое перо».

Одинокая женщина, у которой, по её собственному признанию, не осталось знакомого женатого мужика, с которым бы она не переспала, не могла простить мне моё семейное счастье. Её пользовали и бросали. А у меня был один любовник, и он на мне женился. Однозначно, меня следовало топить в унитазе по совету нового главы государства. И она топила. Исподтишка. Мелко. Гадко. Но регулярно.

Нашу газету вывели из муниципального имущества и готовили к переходу в акционерное общество. Выше редактора назначили главного редактора. Тоже журналиста. Но намылившего лыжи в депутаты и функционеры. Вот тут меня и решили утопить окончательно.

Неожиданно в редакции созвали общее собрание коллектива. И уже на месте я узнала, что причина сбора — моё нездоровое поведение. Шо, опять? (тоном волка из мультфильма «Жил-был пёс»). Давно ли меня «разбирали» на первом курсе как буржуазного индивидуалиста? Что опять не так со мной, «золотым пером» этой газетёнки и патологически дисциплинированным (и чуть ли не единственным из творческих единиц непьющим) сотрудником?

Все коллеги молчали. Выступила, как ни странно, пожилая дама-бухгалтер. Я с ней очень мало пересекалась. Оказалось, я веду себя в корне неверно. Критикую руководство. Вслух! А критиковать можно лишь жизнь замечательных людей из сферы шоу-бизнеса.

Да, я критиковала. Руководство ушло на месяц в запой. Её работу передали мне. Вместе с руководством ушла в запой и её сестра, принятая непонятно кем, но исправно в трезвые дни набиравшая на компе телепрограмму на неделю. Набор тоже упал на меня. Прочие сотрудники печатали медленно. Одна лишь я вслепую десятью пальцами. В итоге кроме своей работы я выполняла обязанности редактора и полностью набирала вручную всю еженедельную газету. С полной телепрограммой! И мне за эту каторгу даже заплатили. Как сейчас помню — купила килограмм пряников на премию.