Но тётя неожиданно любезна. Женя безупречно воспитан. Улыбчив. Вежлив. Мы все в этот вечер образцовые и правильные.

— Какой хороший мальчик. — От тёти так и веет благостью.

Провожаю образцового кавалера до дверей, и он задает неожиданный вопрос:

— Тебе не показалось, что Кирилл как-то не очень охотно поехал за семьей?

Вот уж об этом я говорить не буду. Ни с Женькой, ни с кем другим. Я сама не очень понимаю, что у нас происходит. Не хочу облекать в слова. Пока слова не сказаны, можно делать вид, что ничего нет.

Кирилл возвращается один. «Предсказуемо», — хихикают девочки. Оказывается, это уже не первая поездка Кирилла за семьёй. Но Инночка возвращаться не хочет.

— Решили пока не ехать. Дома у неё много помощников. А здесь будет тяжело. И холодно зимой лететь. Побоялась засудить сына. Да и город этот, ты прав, Саня, здесь могут жить только идиоты.

Дело, конечно, не моё. Но задумывается ли Инночка, что её молодой муж уже долгое время без женщины? И кто бы другой, может, и потерпел целибат, но точно не этот. У него же скоро пар из ушей пойдёт. А жена точно знает половую конституцию мужа? Кому как не ей знать. Очень уверена в его любви? Словно отвечая на мои мысли, Кирилл со смешком рассказывает:

— Тесть ей говорит: «Смотри, походят к нему разные журналистки, не случилось бы чего...»

Никто не смеется в ответ, и тему не развивают. «Разные журналистки» — это же про меня? Только вот это не я прилипаю к нему при любом удобном и неудобном случае, а он.

Наши веселые посиделки: семейная чета антисемита, двойняшки, две сестры — подружки Ирины, продолжаются с еще большим размахом. Иногда прибивается еще один гражданин — симпатичный молодой человек. Весь в раздрае. Одно время ищет себе девушку по объявлению в газете. И вдруг заговорил о монашеской стезе. Что-то бросает его из крайности в крайность.

Старшая сестра Надя — музыкальный работник в детском саду. Высокая, стройная, резковатая. С печальной личной историей в прошлом. Была у нее любовь с офицером из «нашей» части. Дружили тесно. А потом он уехал в отпуск к родителям и вернулся к месту службы с новобрачной — западной девушкой.

Постоянно слышу это противопоставление: приезжие западные и коренные. Приезжие убеждены в своем безусловном превосходстве. Они лучше коренных во всем, и это не обсуждается. Это непреложный факт.

— Местные девушки хорошие, но посадка у них низкая. — Смеется один из офицеров.

И нарывается на резкий ответ Нади:

— А у твоей жены, хоть и не местной, разве высокая посадка?

Низкая посадка — это речь про короткие ноги. И Наде, высокой и длинноногой, брошенной ради привозной западной жены, слышать такое особенно обидно.

Я помалкиваю. Я местная. Хоть и предки мои высланы в Сибирь при Екатерине Второй из Польши и ни с кем из местных азиатских народов не роднились, только с такими же переселенцами. Я блондинка с мягкими, северо-русскими чертами лица. Но «местная», а значит хуже. И ростом не вышла. Одна в семье маленькая. И ноги короткие. Об этом — что короткие — мне неоднократно намекала мама.

— Как-то попа у тебя низко. Да и грудь тоже низко висит.

Эти её замечания я, понятное дело, считываю как короткие ноги и отвисшая грудь. Нахожу в библиотеке способы, как проверить. Измеряю ноги от сустава — да, точно не длинные. Подкладываю карандаш под грудь — и он не сразу падает, значит грудь отвисшая. Она большая, тяжелая, при том, что сама я исхудала за годы голодного студенчества. Да, мама права, моё тело не достойно любования. Совсем другое дело — младшая сестра. У нас разница 13 лет. И ноги у сестры длинные. Об этом мама говорит со счастливой улыбкой:

— Она совсем другая. Не похожа на тебя. И волосы у нее сильные, густые, не твои три волосинки.

Сестренка растет иначе. С такой большой разницей со старшими она словно единственный ребенок в семье. И любимый.

Вся наша компания собирается либо у Кирилла, либо у меня в комнатке. Неизбалованная обилием друзей и непривычная к шумным вечерам, я наслаждаюсь общением. Народ все интересный. Все что-то умное читают, делятся своими идеями. Даже Саша, с его монархическими заскоками, не напрягает. И никаких возлияний. Никаких пьяных приставаний, которыми обычно заканчивались посиделки с коллегами во время практик в газетах.

Сложно, конечно, угостить такую ораву. В магазинах пустые полки. Выручают продуктовые передачи от родителей, все же своя картошка и даже мясо.

Однажды Кирилл печет калачики для всех на моей плитке. Оказывается, в семье готовит он. Инна не умеет готовить и не хочет. Она для любви и красоты. Уборка и стирка тоже на нём. И он говорит об этом с гордостью.

Мы все слушаем много его рассказов о жене. О том, что она красавица. Первая красавица в классе! О том, как Кирилл со школы в неё влюблён и безответно. Только в Москве бывшая одноклассница обратила на него внимание. Он практически отвоевал Инну у её более ярких поклонников.

Инна ему много пишет. Рассказывает подробно, как гуляла и что читала. Её проникновенные письма мужу о высоком, о планах изучить труды мыслителя такого-то и такого-то. И он, гордясь, пересказывает нам. Она ещё и умная!

Постепенно в компании я узнаю историю этой еще одной странной для меня семьи. Кирилл и Инна поженились еще в студенчестве. В Москве была шикарная свадьба. У Инны какая-то крутая и непонятная мне профессия, связанная с компьютерами и программами. Она для меня почти как небожитель. Я видела-то компьютер разок за свою жизнь. И вот ей с дипломом московского вуза пришлось ехать к месту службы мужа — в нашу мухосрань. Хоть и в областной город, а не в отдаленный гарнизон. Но в Сибирь. Где Инночке, такой красивой и талантливой, придется прозябать.

— Первый месяц здесь мы жили в квартире нашего офицера. Она месяц плакала и даже не выходила на улицу. Я весь город обегал, искал ей работу. И нашёл. Но ей там не понравилось. Пришлось искать другую.

Молодым быстро дали от Минобороны квартиру в центре города. Но страдания Инны не стали острее. Она ждала мужа со службы, чтобы он приготовил ужин. И плакала, сидя среди разрухи и грязи, разрисовывала цветочками девичий альбом. Этот альбом мне с гордостью был показан. Действительно, красиво. Все фото (чаще всего портреты хозяйки) были украшены сложными разноцветными рамками, дополнены рисунками. Да, Инна красива, умна и талантлива!

И, соловьем расхваливая достоинства своей жены, он одновременно проявляет нездоровый интерес ко мне. И не скрывает! Это вообще как? Это что?

Кирилл на вечеринках поёт под гитару. Неплохо поёт. Голос не очень, но музыкальное образование его выручает. Кирилл учился по классу балалайки. Боже, как я ему завидую! Все детство я мечтала учиться музыке. И школа музыкальная в нашем поселке была. Но мама так и не отправила меня в музыкальную. Не сочла нужным? Посчитала меня бездарной? Или это отвлекало бы меня от ежедневного мытья пола? Сестру отдали в музыкальную. И даже купили пианино, говорят, очень приличный немецкий инструмент. Ну что же, на третьем ребенке родители поняли, что нужно будет девочке в жизни. И это точно не скоростная чистка картофеля.

Кирилл поёт явно для меня. Про неразделенную любовь. Откровенно. Даже демонстративно. Глядя мне в глаза. Всем вокруг неуютно. Мне особенно.

— А ты на чём играешь? — Спрашивает меня Надя.

— А она играет на нервах у Кирилла. — Отвечает Саша.

Какое я имею отношение к нервам Кирилла, хочется спросить. Но не решаюсь обострять. Привычно проглатываю шпильку. Уж это я умею делать безупречно, тренируюсь с детства.

Между нами искрило. Да, Кирилл мне нравился. Мне еще никогда не оказывали внимание такие, как он, — интересные, образованные, равные по возрасту, со схожими взглядами на жизнь. Но самое главное, и я ему нравилась. А вот такое со мной и вовсе впервые. Я редко привлекала тех, кто привлекал меня.