Однажды во время интервью в милиции опытный оперативник окинул меня взглядом и профессионально оценил:

— Шапку сдирать не будут, каракуль не в цене, а вот дубленочку снимут, мама, не горюй.

Ко мне в общежитие мы не добрались. Квартира Кирилла была на полпути, зашли под предлогом «погреться», там мы и остались. И заснули под утро. Передо мной, совершенно неопытной в постельных делах, открывался целый мир удовольствия. И учитель старался, был терпелив, нежен, настойчив.

На работе меня встречают два встревоженных человека.

Ира, которая, конечно же, была вчера на дне рождения и знает, что Кирилл меня провожал домой. И тётя Маруся. Сидит за моим столом, рядом сумки. Злющая!

Тётя, как оказалось, приехала ранним утром и с поезда сразу ко мне в общежитие. Колотилась там в дверь, долго ждала. А чего ждала? Думала, я не одна, с мужчиной, и стесняюсь открыть дверь? Не дождавшись, поехала к началу рабочего дня в редакцию.

Они уже обменялись сведениями и сделали правильные выводы: я ночевала у Кирилла. То есть с ним.

Приплыли!

Камни сейчас полетят в меня сразу с двух сторон.

Тётка злобилась на меня весь день. Молчала. Смотрела в сторону. Я в её глазах упала ниже плинтуса — связалась с женатым офицером. Она цедит слова через силу. Ко мне проявлял интерес такой хороший мальчик, а я унизила себя до блядства. Офицера она готова была стерпеть. Женатого офицера — нет!

Очень стыдно!

Конечно, всё это быстро доходит до родителей. Мама, как ни странно, спокойна. Лишних вопросов не задаёт. Собственно, как обычно. Она никогда и не вдавалась в подробности моей жизни. Ни слова осуждения. Время, когда я малолеткой могла принести в подоле, минуло. Мне 24 года, и взрослых в семье начинает больше волновать вопрос — когда замуж. Забавно, но переход из этих двух семейных страхов: «не принесла бы в подоле» и «засиделась в девках» какой-то резкий. Практически нет перехода. Вот вчера они опасались одного. А сегодня уже я перестарок, которого не берут замуж.

Папа в привычном образе юродивого гогочет и тычет в меня пальцем:

— Чё, прикормила мужика?

Ну конечно же, это единственный для меня путь заполучить мужчину — прикормить. На что еще можно во мне позариться?

Полная неожиданность для меня — это поведение нашей компании. Никто не сказал мне ни слова осуждения. Может, были настороженные взгляды. Не более. Кажется, они приняли ситуацию еще раньше нас с Кириллом.

Мы по-прежнему собираемся вместе. Только смысла скрывать наши отношения уже нет.

Впереди самое сложное. Инна рано или поздно узнает. Напишет ей кто-то из общих знакомых. Или Кирилл сам признается. Но сколько веревочка ни вейся, а конец будет.

Он признался сам. Написал в письме.

Подозреваю, были разговоры по телефону. Вечерами, по межгороду с домашнего. Не могли не быть. Я не расспрашивала. Он не отчитывался. Это было между мужем и женой. Не моё дело, по сути. Они сами должны решить.

Потянулись недели сильных эмоций и классного секса.

Никогда не было в моей жизни такого восхищения со стороны мужчины, интересного мне. Да и от других этого самого восхищения что-то не припомню. Ко мне были благосклонны мамы сыновей. Хорошая девочка из хорошей семьи, не избалованная, приученная к труду. На танцы не ходит. Идеальная невестка. Уважительная. Работящая. Звезд с неба не хватает. Но сыновья интересовались кем-то ярче и свободнее.

Кириллу нравится во мне всё. Даже то, что, как мне кажется, не может нравиться.

Он восхищается моими руками. Мама называет их «руки прачки» — тонкие короткие пальцы с узлами суставов, крупные вены под кожей, широкая ладонь:

— Смотри, Саня, какие красивые пальцы, — гладит он мои руки...

— Крестьянские руки. — неодобрительно цедит Саня.

Всё крестьянское в его картине мира — низшего качества. А я горжусь своим происхождением из среды крестьян-старообрядцев.

— Немцы в лаптях. — опять же неодобрительно отбривает Саня.

Дурак! Староверы никогда не носили лапти. И почему сразу немцы? Да, трудяги и чистоплотные. И этим разительно отличались от других старожилов из русских Сибири. Здесь много потомков каторжан-уголовников. Особый типаж русского характера: украл-выпил-сел, и так по кругу всю жизнь. И потомки каторжан, и староверы — русские. Но такие разные русские. Сейчас, конечно, на гребень жизни выплывают потомки каторжан. Кровь — не водица. И генетическая память «хватай больше — беги дальше» помогает им выживать и обогащаться. А честный труд не решает ровным счетом ничего.

Восхищенные взгляды Кирилла выращивают у меня крылья. Ну, это я погорячилась. Не крылья еще. Так, пару пёрышек. Но впервые. Работа идет как никогда легко. Перед каждой новой статьей или заметкой мне всё легче «разрешить» себя быть умной и талантливой. Родительский голос в голове: «дура», «тупая», «уродка толстозадая» и прочее-прочее становится не таким громким. Проще себя отпустить. Позволить себе быть, а не извиняться.

И мне хочется благодарить Кирилла. Так, как это может сделать женщина.

И он принимает мою благодарность.

И подсказывает, как это можно сделать еще и еще.

Оказывается, простое двухминутное общение телами вовсе не норма. На теле мужчины так много чувствительных мест. Но самое главное, конечно же, одно. И его можно и нужно ласкать. Руками, губами, грудью. Наслаждаюсь процессом. Мне кажется, дарить удовольствие — это ещё большее удовольствие, чем получать его.

— А Инна не любит минет. Говорит, что ей противно. — высказывается однажды Кирилл.

Как это может быть противно? Доставлять удовольствие СВОЕМУ мужчине — особая радость. Это раз. И зачем мне знать эти подробности ИХ жизни? Это два.

— Зато она очень любит куни. — добивает меня Кирилл.

Ну вот этого мне совсем не хотелось бы слышать. Мне больно! Пусть её радость с ним останется от меня тайной?

У Кирилла с женой идет сложное общение письмами и междугородными звонками. Не вмешиваюсь. Не расспрашиваю и стараюсь всячески отстраниться. Они сами должны решить. Я приму любой вариант.

Ан нет, не любой. Потому что однажды Кирилл выдает мне такое, что я даже останавливаюсь на ходу, словно споткнувшись о его слова:

— А, может быть, мы сможем жить все вместе?

Вот оно как, лишиться дара речи. На меня нападает немота. Может, я неправильно поняла? Не расслышала? Но Кирилл затих, ждёт ответа.

— Вместе с кем? — переспрашиваю еще в надежде.

— Мы все: ты, я, Инна, сын. Почему нам не жить всем вместе? Инна не хочет разводиться.

Объяснять мне ничего не хочется. Разве и так не понятно, без объяснений? Но мы ведь разумные люди и должны обсуждать открыто разные недопонимания между нами. Словами через рот. И я произношу как можно спокойнее эти слова, хотя хочется другого — закричать:

— Как ты это видишь? Представим в качестве бреда картинку такого жития. Ну, понятно, она украшение твоего дома. Ничего делать по дому не хочет и не умеет. И еще уход за ребенком. Это все вы свалите на меня, понятно. А сексом как будем заниматься? Через раз по графику или все вместе, втроем?

Я вкладываю в слова весь яд, какой могу найти в себе. Обсуждать такое? В голове не укладывается. У меня. Мне кажется, и любой другой человек мысли такой не допустит. Это же сюр. Безумие.

Кирилл не спорит и не настаивает.

Через какое-то время предлагает другой вариант:

— Инна не даст мне развод. Но она согласна, что я здесь буду жить с тобой, а она останется у родителей моей законной женой.

Вот так? Индульгенция на любовницу? Всё что угодно, лишь бы не возвращаться в Сибирь к мужу с ребенком на руках. Это такая у неё любовь? Но скорее любовь к себе любимой, не к мужу.

Военная часть у Кирилла специфическая — режимная. Еще несколько лет назад развод офицера с женой автоматически означал увольнение из армии. Даже шуточка в ходу: «Сегодня он жене изменит. А завтра Родину предаст». Это худший вариант для Кирилла. Свою профессию он любит. И гордится ей. Мало кто понимает, чем он занимается, да и обсуждать его работу можно только с коллегами. Но понятно, что своё образование он считает главным достижением своей жизни. Уволиться из армии — это потерять всё, чего достиг. На гражданке он никому не нужен. Да и кто сейчас нужен на гражданке? Там лишь торговля и рэкет.