Воспоминание о первом пережитом мной ужасе связано с отцом. Мы ехали на мотоцикле. Папа за рулем. Мы с мамой на заднем сидении. Я совсем маленькая. Года четыре — пять. Ехали по лесной дороге. Думаю, это была прогулка. Скорее всего, у папы появился первый мотоцикл и он гарцевал. У меня на ходу слетела панамка с головы. Отец остановил мотоцикл и принялся кричать. Помню его перекошенное лицо. Остановившиеся глаза. Мама побежала по дороге за панамкой. Я стояла и умирала. Мне казалось, он сейчас убьет меня.

Второй пережитый ужас тоже связан с отцом. Был многосемейный выезд на речку. Толпа. Веселье. Накрытое на траве застолье. Речка холодная, горная, быстрая. И небольшая, но глубокая заводь для купания. Папа решил научить меня плавать. Поднял на руки и бросил в воду. Удар. Темно. Нет воздуха. Дальше яркий свет и почему-то снятый с груди черный хлопковый купальник. Я в центре внимания. Стыдно и страшно. Плавать я так и не научилась.

И еще эпизод. Мне лет тринадцать. Выгляжу на все 17. На некрасивые 17: очки, прыщи, тонкие белобрысые косички, большая позорная грудь. Папа вернулся с охоты в компании мужчин. Им накрыли стол и все домашние разошлись. Присутствовать на папиных застолья мало приятного. Шутки ниже пояса. Маты. Папа — звезда и центр компании. Веселит гостей. Травит анекдоты. Рассказывает уморительные случаи из жизни. Я в своей комнате за книжкой. Папа кричит:

— Доча, иди сюда! Закрой глаза.

Подчиняюсь.

— Открывай! — Командует папа.

Почти вплотную у моего лица отрубленная голова странного животного с клыками.

Всеобщий гогот! Шутка удалась.

Но папе мало. Меня не отпускает:

— Смотрите, какая корова вымахала! Титьки-жопа как у взрослой бабы. Но ду-у-у-ра!

Меня о чем-то начинают расспрашивать. Про школу, про мальчиков. Я отвечаю. Стараюсь говорить не как дура. Но получается жалко. Мужики гогочут!

Только бы не заплакать!

— Правда ты говорил, у нее точно голова с мякишком. — Подводит итог расспросов лучший друг папы.

То есть еще в лесу, у костра папа развлекал сотоварищей рассказами о моей тупости. Точно знаю, что среди историй есть хохма как я сослепу написала вместо ведра в его сапог. И как обкакалась в детском саду. Он часто это рассказывает. И еще непременный рассказ про мою удивительную для нашей умной семьи тупость. Я часами сижу над уроками, беру науку жопой. А что делать, если мозгами не вышла. Да и рожей тоже. Зато жопа!

Держусь. Не плачу. Надеюсь, что выйдет из дальней комнаты мама и прекратит издевательство. Но мама не выходит.

Я действительно сижу часами за уроками. Это единственная возможность законно откосить от бесконечных домашних дел. На учебнике всегда лежит книга. Я читаю, а когда ко мне заглядывают взрослые, быстро достаю учебник — уроки! Я записана во все библиотеки поселка, да и дома есть хороший выбор книг.

— Где эта тварь ленивая? — вспоминает обо мне бабушка.

На бабушке все домашнее хозяйство. Нескончаемая готовка и стряпня на большую семью. Скотины полный двор. Огород летом. Стирка, которой тоже нет конца. Нескончаемый бег белкой в колесе.

Бабушка не щадит себя, чтобы все в доме было свежее, вкусное, чистое. Бабушка у нас староверка. Не по вере. О ней не говорят. А по отношению к труду. Умри, но сделай все в лучшем виде. И она несет этот крест домашних дел с наслаждением мазохиста. Генеральная уборка двух домов с побелкой стен и потолков дважды в год. Выскребание уличного настила из досок ножом вручную. Я у нее на чёрных работах. Ежедневное мытье пола, чистка картошки, грязная посуда, которая, кажется, самозарождается на столе.

Мое возвращение домой из школы нередко становится причиной громкого скандала. Уличные двери в дом ведут напрямую на кухню. Там у самой двери стоит маленький диванчик. А на нем, скукожившись в три погибели, дремлет бабушка, накидав на себя разной верхней одежды. Я вхожу, дверь — уличная, тяжелая — издает звук, бабушка с криком вскакивает и начинается традиционное:

— Ты тварь такая меня разбудила! Только прилегла. Только задремала. Усю ноченьку глаз не сомкнула. Голова раскалывается! Сердце заходится! Только задремала и ты прешься. Тварь такая! Ох, смертушка моя пришла....

Я в ужасе! В очередной раз я довела бабушку до сердечного приступа. Но что мне делать? Не возвращаться из школы? Влетать в дом через трубу? Ходить возле дома, не смея войти?

Усадьба у нас большая — два дома. Бабушка могла пойти прилечь в любой из комнат этих домов. Но она легла у входной двери. Вечером она жалуется всей семье на "эту тварь", которая "сдохнуть ей не даст спокойно". И никто не спросит зачем она из раза в раз задремывает у входной двери, где шумно и неудобно, когда есть много тихих и удобных мест. Сейчас я понимаю зачем и почему.

Да, я тварь ленивая, слепошарая, толстожопая уродка. И тупая, конечно же.

Я пытаюсь добиться похвалы. Брата же хвалят. И вот я иду рубить дрова. Чтобы похвалили. Но никто не заметил. Таскаю воду на коромысле огромными ведрами до темных пятен в глазах. Но замечают, только когда бочки не заполнены.

Я научилась вязать, прясть, шить. Сама. Больше рукодельниц у нас нет. Всем смешно. Мы не нищие носить самодельное. Бабушка подозревает, что рукоделие — попытка откосить от домашней работы.

Однажды я не выдержала и напрямую спросила маму:

— Почему ты никогда меня не похвалишь?

— Хвалить должны чужие люди. А родные должны указать на недостатки.

Похвалы от мамы я так и не дождалась. Только однажды, когда я получила свой четвертый за два года диплом победителя всероссийского профессионального конкурса, мама сказала:

— Хммм... наверное, ты и правда талантливая....

И привычно поджала губы. Словами похвалила, но моё сознание уловило совсем противоположное.

Для школьного выпускного мама покупает мне красивое нежно-голубое платье. Японское. Обычно меня держат в чёрном теле. Одеждой не балуют. Только самое необходимое. Каждый школьный вечер для меня — стресс. Все девочки давно на каблуках и во взрослых красивых платьях. На мне же вечно детское и уцененное.

Косметикой мне тоже запрещено пользоваться. Однажды мама увидела накрашенные ресницы. И как разглядела под стеклами очков? Был скандал! Моё моральное падение разбирали на семейном совете поздно вечером. Всё воспитание испортил конечно же папа:

— Чего? Накрасила ресницы? Да ты, мать, вспомни когда мы познакомились. Тебе сколько было? Как Машке сейчас? Тебе напомнить?

Вот уж напоминаний мама точно не хотела. Похоже, было что вспомнить. Поэтому обсуждение моего морального разложения быстро свернули, а красить ресницы на школьные вечера разрешили.

На выпускном я в красивом платье, в новых туфлях, с накрашенными ресницами. Всё как у людей. Но настроения нет. Я одна. Никто из семьи не пришел на вручение аттестатов. Не придут и на вечер. С братом было иначе. Тогда мама была среди родительниц-активисток. Устраивала в школе застолье. Рукоплескала сыну на вручении аттестата, который был с тройками, хуже моего. Со мной никого. После торжественной части одна из самых враждебно настроенных девочек садится мне на очки. Уверена, что специально. Слепым кротом, спотыкаясь, возвращаюсь домой. Там тихо сижу в своей комнате за печкой. Не жалуюсь. И не плачу. Просто больше поссу. Бабушка меня сегодня не трогает, не кричит обычное "где эта тварь ленивая". Я ей благодарна!

Летом все выпускники разъезжаются из посёлка поступать. Кто куда. Большинство в областной центр. Там много учебных заведений. ВУЗы не престижные, поступают даже троечники. Я еду подальше — в Иркутск. Решила поступать в университет на журналистику. Да, высокая планка для девочки из деревни. Конкурс там всегда большой. Семья посмеивается:

— Да езжай. Все равно не поступишь... Куда тебе.

Мама покупает мне рыжий дерматиновый чемодан, рыжую вельветовую юбку, белую синтетическую кофточку (все явно уцененное, пролежавшее долго в магазине не востребованным), выделяет мне два своих старых платья. Они кримпленовые — это такая синтетическая ткань, которую невозможно "убить", сколько ни носи.