Я держалась зубами за воздух. Там, внутри, был уже человек. Наш сын. Именно сын, я была в этом уверена. Любой ценой нужно было сохранить жизнь ребёнку.

Работа сдвинулась на второй или даже третий план. Матка была в тонусе. Угроза выкидыша сохранялась. Моему мальчику там внутри приходилось несладко. Недостаток кислорода из-за тонуса. И с питанием было не слишком роскошно. Магазины все так же пусты. На рынке очень дорого. Но, как меня уверила врач, на ребенке плохое питание не отразится. Ребенок все равно возьмет всё, что ему нужно, из организма матери. Это успокаивало.

Участковый выписала мне редкий гормональный препарат. У неё возникла версия моего плохого состояния — что-то с гормонами, не то избыток, не то недостаток. «Угроза выкидыша и кожа у тебя на лице плохая, с прыщами, явно гормоны». Лекарство я искала через знакомых и нашла. Надо было проколоться, но моя врач уехала на стажировку аж в США. Повезло и ей, и, как оказалось, мне и моему нерожденному ребёнку. Меня отдали другому врачу. Та молча выслушала мой радостный отчёт, что наконец-то я нашла гормоны, и не поддержала восторга:

— Отложим гормоны.

И отложила их навсегда.

Спустя много лет, когда вера во врачей меня окончательно покинула, я задавалась вопросом, как можно было делать такие опасные для развития плода назначения, даже не проверив гормональный фон. Хотя, а был ли такой анализ доступен в то время?

Угроза выкидыша сохраняется. И начинаются мои стационары. Врач в консультации советует мне:

— Не отказывайтесь от больничных. Вам нужно доходить беременность. Поменьше нервничать, не перегружаться.

И я не отказываюсь. Рекомендации самые обычные. И в то же время трудновыполнимые. Попробуй тут не нервничать...

В редакции на меня косо смотрят. Забыто всё прошлое сочувствие, когда я была любовницей женатого. Он меня «матросил», и все были в ожидании, когда же бросит. Интересно, как я буду подниматься. И поднимусь ли? Но не бросил меня. Бросил жену. С ребёнком! И это совсем другое. Открыто жить с другой женщиной, имея жену и ребёнка, — это «такова жизнь». Бросить жену и ребёнка ради другой — это предательство. А я разлучница. Увела мужа из семьи. Как будто он телёночек. Потянула за верёвочку и увела. Ещё и занимаю штатную единицу, а работать полноценно не могу, прыгаю по больничным.

Терплю. Стараюсь не обострять. Что ещё остаётся? Сосредоточилась на одном — доносить!

Лежу на сохранении. Но лечения никакого. У кровати стоит большая бутылка с чем-то прозрачным, говорят, это бром, нужно пить по ложке. Зачем? Успокаивает? Это шутка такая? «У вас угроза выкидыша, мы создаем вам морально-психологический климат для вынашивания».

Чего вы мне создаёте?

Лежу на этаже, отведенном для платных абортов. Медицину подталкивают зарабатывать на своих услугах. Вот и зарабатывают.

Женщины ползают по коридорам после операций, краше в гроб кладут. Обстановочка как в морге. Слёзы кругом. Никто не бежит на аборт с радостью. Чаще это вынужденная мера. Жизнь вокруг сложная. Безработица. Зарплаты не выдают по полгода. Еда по талонам. В городе закрыли на ремонт самый крупный и новый родильный дом. Просто пустой стоял. Рожать мало кто решается. Охотно размножаются только жёны новых русских и братков. Хотя почему «и», часто это одни и те же люди. Прочие выживают.

Нас, беременных, на этаже одна палата, остальные на других этажах. Периодически то одна, то другая из «беременной» палаты выбывает — не доносила. Климат для вынашивания и моральный, и психологический как на полюсе холода! Зубы стучат по ночам от такого климата.

В один из будних дней абортницы устраивают скандал. Они заплатили деньги, и немалые. И требуют нормальной еды в столовой. Еда и правда стыдная. Порции маленькие и откровенно несъедобные. Приходится силком впихивать в себя. Какой-то сизый твёрдый минтай, серые слипшиеся макароны. В студенческой столовке кормили лучше. Такое снабжение или воруют на кухне? Скорее всего, и то, и другое.

Лечащий врач — курпулентная резкая дама с крупными чертами лица — меня ненавидит. И даже не пытается скрывать. Всякий раз припечатывает какой-нибудь очередной грубостью.

— А муж-то вас не любит! — Заявляет мне однажды на обходе.

— Почему вы так решили?

— Сколько вы здесь лежите, а я его еще не видела.

Муж действительно заходит нечасто. Я сама прошу его об этом.

Впереди праздничные дни, ждём, что нас распустят по домам, если кому полегче. Нас тут человек пять. Все со своими историями невынашивания. Некоторые пытаются доносить не первый и не второй раз. Девочка-соседка, молоденькая, беленькая и тихая, как мышка, делится, что она и не мечтает доносить этого ребёнка. Её задача — отсрочить выкидыш как можно дальше, потому что тело запомнит этот срок и в следующую беременность ей, возможно, удастся дотянуть беременность ещё дольше, так и до семимесячного доберётся, и ребёнок сможет выжить.

Мой сынок — я точно знаю, что сынок, — пихает меня изнутри. От неожиданности ойкаю. Соседка затихает, тоже прислушивается. Она постоянно слушает едва заметное шевеление своего ребенка. И каждое едва различимое движение может стать для него последним.

Сегодня вся палата обсуждает последнюю новость: были искусственные роды на большом сроке. Плод лежал в тазу на утилизацию и... ожил. Бездетный женатый медбрат просит неучтенного младенца забрать себе и выходить. Надеюсь, это бабские сплетни. Здесь вообще много сплетничают. От скуки или пытаются отвлечься? А может, просто это в женской природе?

В палату заходит мой врач. Присаживается рядом.

— К сожалению, нечем вас порадовать! В вашем мазке тришки!

Девочки вокруг затихают, прислушиваются.

— Это что такое? Тришки?

— Это трихомоноз! Венерическое заболевание! Сейчас пойдёте к медсестре, она вам распишет лечение. И обязательно лечиться вместе с мужем. На праздники можете идти домой.

Довольная врачиха покидает палату. Девочки молча таращатся на меня. Ещё бы! Журналистка! В газете пишет, и такой позор. Уверена, при каждом взгляде на мою газету эти девочки теперь будут оповещать всех знакомых и незнакомых: «Я с ней на сохранении лежала. Представляете, у неё венерическое заболевание! Да знаем мы этих журналисток, потаскушки все».

Сука! Какое право имеет эта мерзавка вот так прилюдно оглашать подробности о моём здоровье!

Домой я дохожу еле живая. По дороге привязывается какой-то пьяный парень. Господи, неужели не видно, что я беременная? Я, правда, в брюках. Это необычно. Специально сшила брюки для беременных, очень тепло и удобно. Но за брюки мне уже влетело от завотделением. Отчитала меня в коридоре за неподобающий вид. Брюки не подобают приличной беременяшке.

— Вы посмотрите на себя! — Взывает пожилая дама к моей совести. — Это же уродство. Беременная и в брюках! Докатились.

А как по мне, уродство — это жуткие сарафаны, у всех в крупную клетку. А брюки со вкройной кулиской, модель из немецкого журнала. Тепло. Удобно.

Дома сложный разговор с мужем. Без крика, конечно. Но с неудобным вопросом:

— Откуда?

Кирилл в недоумении:

— Быть такого не может!

У меня, конечно, были мужчины. Но за беременность меня проверили вдоль и поперёк. Бесконечная сдача мазков. А крови забрали столько, что можно было прокормить взрослого вампира.

Лезу в книги читать про трихомоноз. Ни одного из перечисленных симптомов у меня никогда не было. Но в душе помойка, и все праздники я не могу спать. Матка сжимается в тонусе. Только бы не сорваться! Главное сейчас — сохранить ребёнка. Остальное потом.

В стационаре я прошу сделать мне повторный мазок. Врач отказывается. И приводит странный аргумент:

— Я заметила, у вас каждый день новые трусики. Кстати, где такие красивые покупаете? Если вам нужно менять бельё каждый день, то есть выделения, а это значит, у вас инфекция.

Иду к завотделением, требую, потом требую еще и еще раз! Мне делают мазок повторно.