Чистый!

Но лечащий врач неумолима:

— В мазке лейкоциты выше нормы. Это вы тайком пролечились и не признаётесь.

После обнаруживают и причины лейкоцитов. Еще один диагноз к угрозе не доносить и требование лежать. Но запись о венерической болезни так и остаётся в моей карте.

— Вам было сказано лежать, а вы сидите! — Опять негодует моя врачиха. — Что непонятного в слове лежать? Я вот вылежала свою беременность. И вы вылежите.

Господи, но за что она меня изводит? Много позже до меня доходит, за что — женская солидарность. Инна работала в лечебном учреждении — как бы своя, из системы. И она лежала здесь же с выкидышем, а после и на сохранении. Фамилия у мужа редкая, для этих мест приметная. Не исключено, что моя врачиха знала Инну и нашу ситуацию. Может быть, поэтому Кирилл старается приходить сюда реже? Они уже знакомы по прежней жене? И сама она разведенная. Тоже брошенная? Вот и основание травить меня.

Неприятности всё валятся и валятся.

Осмотр кардиолога даёт предварительный анализ — порок сердца. Рожать не рекомендуется. Но у меня ребёнок уже двигается в животе. Колотит меня изнутри. Особенно после посещений лечащего врача. Мне не пить надо бром, а бромовые ванны принимать после её визитов.

Отправляют на редкое в то время обследование УЗИ сердца. Вердикт утешает: аномалия строения. Моё сердце нестандартно выстроено, хорды не вдоль, а поперёк. Или наоборот? Не суть. Аномалия — не патология. Главное, рожать можно.

Наконец мне назначают лечение. Какой-то жутко болючий препарат. Делают его в процедурном, я с трудом доползаю в палату и потом долго лежу, стиснув зубы, чтобы не кричать от боли.

Рядом лежит на сохранении девочка-медсестра. Она понимает в назначениях и говорит мне:

— Это должны делать с новокаином. Чтобы обезболить. Может, в процедурном на вас экономят новокаин?

В процедурном на всём экономят. Даже на вате, на спирте. Время такое — каждый тащит с работы что может. Зарплаты люди не видят месяцами. А есть нужно три раза в день.

Жалуюсь на боль своей лечащей и ожидаемо получаю очередное оскорбление:

— Вы что, алкоголичка?

Почему алкоголичка? Объяснений не следует.

После курса болючих инъекций меня отпускают дохаживать в домашних условиях.

Боже! Какое счастье!! Чистый унитаз. Возможность помыться. Не рыдают абортницы. И главное — нет рядом этой жуткой врачихи. Воистину, спаси нас, Боже, от наших спасителей!

Живот у меня огромный. Очень болит спина. Отекают ноги. Двигаться тяжело. Мне бы полежать. Но Кирилл преподносит сюрприз. Ломает пальцы на ведущей руке и оказывается еще более беспомощным, чем я. Теперь на меня ложится не только домашняя ежедневная суета, но и уход за больным. Я мою его в ванне, как ребёнка. Нарезаю еду в тарелке. Помогаю одеваться.

Денег в семье не хватает. Зарплата офицера маленькая, минус алименты. Мои больничные. Потихоньку продаю свои красивые вещи. Особенно жалко обувь. Это мама, обычно не баловавшая меня обновами, купила мне с последних импортных поступлений две пары роскошных туфель на каблуках: белые и чёрные. Белые втайне предполагались под свадебное платье. Но не сбылось.

Туфли уходят влёт. За копейки, конечно. Но эти копейки очень нужны нам. Ребенок на подходе, а у меня нет ни кроватки, ни пелёнок, да ничего нет.

Опять же мама — а кто еще? — организует Кириллу заработок. Оформляет его посредником при закупке машины водки для своих магазинчиков и выплачивает комиссионные проценты. Огромные деньги в нашей жизни! С них можно обустроить быт, купить нужное для ребёнка.

Но Кирилл решает по-своему. Он покупает кусок земли под гараж. И с жаром доказывает мне его необходимость:

— Понимаешь, я всю жизнь мечтал водить машину. А отец никогда не интересовался и не учил меня. А сейчас я куплю землю под гараж, постепенно построю его. И после куплю машину. У меня мечта. Ты понимаешь?!

Я понимаю. У него мечта. А я ломаю голову, как мы будем выживать в декрете на наши гроши. А про свои потребности и подавно помалкиваю. С тех пор как мы вместе, я не купила себе ничего нового, даже белья.

Пытаюсь вникнуть в историю с землёй и хватаюсь за голову:

— Кирилл, но это не оформленная земля. Ты готов отдать большие деньги за кусок земли, который даже не принадлежит продавцам. Это не гаражный кооператив. Это просто какая-то непонятная земля без документов. В спорном случае ты не сможешь доказать, что купил её.

Мы ссоримся. Впервые по-настоящему, на повышенных тонах. Я пытаюсь объяснить. Стена! Пытаюсь докричаться. Бетонная стена! Кажется, даже плачу от бессилия.

И вот он приходит очень довольный собой. Деньги отданы. Вручает мне белый листочек бумаги, на котором шариковой ручкой написано: я такой-то продаю такому-то землю там-то. Филькина грамота! Смять и подтереться! Больше ни на что бумажка не годится.

— Ты совершил глупость, Кирилл!

— Это ты не понимаешь! Мне повезло, что люди уезжают и продают землю.

Да они еще и уехали! Нашли дурака и обменяли ничейный лоскуток земли у перекрёстка на реальные деньги.

Начинается стройка века. Деньги потекли на технику и стройматериалы. Сегодня он заплатил за работу подъемника — поднимать бетонные блоки. Уже вечер. Душа не на месте. Что-то случилось?

Случилось. Муж возвращается поздно с загипсованной рукой.

Не верю своим ушам:

— Что ты сделал? Пытался убрать камешек с земли, когда подъёмник опускал туда бетонный блок?

Господи, спасибо тебе! Это же счастье, что сломаны только пальцы. Мужчина-водитель успел остановиться. Спасибо тебе, незнакомый мужик, за твою хорошую реакцию. Иначе Кириллу раздробило бы всю руку.

Стройка века встала.

Мне тяжело. Хочется покоя и чтобы стало наконец полегче. Вот рожу и отдохну. Во всех книжках написано, что новорожденные первые месяцы почти всё время спят.

Господи, прошу тебя, дай мне сил доходить беременность. И дай мне терпения!

Наша — да, теперь уже наша — квартира остается местом сбора всей прежней компании. Мне тяжело готовить застолье. Но отрываться от людей не хочется. И без того последние месяцы никуда не вылезаю. Только больничная палата и квартира.

Сама себе напоминаю живую кучу. Ну как живую... условно живую. Страшно боюсь собак и велосипедистов. Этот страх из детства. Думала, уже в прошлом. Но беременность вынула его из глубин памяти.

Я лет в десять училась ездить на велосипеде. Домашние меня стыдили, что не научилась до сих пор. Вот и старалась, преодолевала себя. Велосипед был взрослый, мужской, тяжелый. И я, хоть и крупная не по годам, но всё же ребёнок, с великом не справлялась. Ноги не дотягивали до педалей, что привычно вызывало насмешку взрослых — «коротконогая». Пару раз очень больно ударилась железной рамой между ног. Стало еще страшнее ездить. И вот такую велосипедистку, вихляющуюся из стороны в сторону, сбила огромная собака и кинулась на меня, уже лежащую на земле. Хозяйка успела. Оттащила собаку, извинялась, что калитка оказалась открыта, а у собаки щенки. Но собаки и велосипеды превратились в источник страха.

На прогулку сползаю по лестнице почему-то спиной вперед. Боюсь, что споткнусь и упаду на живот. Во дворе вздрагиваю от лая, шарахаюсь от великов и детей. Их тоже почему-то сильно боюсь. Кажется, подбежит такой мелкий шубутяка и обязательно ударит меня в живот. Хотелось бы сказать про себя «хрустальная ваза». Но нет, скорее огромный курдюк на ножках, тоже, кстати, вздувшихся.

И сама себе не нравлюсь. Впрочем, как всегда. Но как Кирилл терпит меня такую? И секс у нас на минималках. Мне нельзя — матка в тонусе. Кирилл первое время млел от минетов. Бывшая не баловала. Ей было противно. Но переведенный из разряда запретных удовольствий в рядовые, минет скоро наскучит мужу. Ну ничего... Вот рожу, быстро восстановлюсь, и мы нагоним всё, что упустили. Дети, я читала, спят первое время почти круглосуточно.