С комком в горле Николя подошел к окну. Решение суда по делу о временном судебном запрете должно было быть вынесено в течение часа или двух. Когда зазвонит телефон, его адвокат сообщит ему о решении суда. В ожидании каждой минуты было мучительным.

Внизу, перед входом в парковку, он увидел две небольшие группы людей с плакатами, стоящих на значительном расстоянии друг от друга. Была вызвана полиция, чтобы предотвратить возможные беспорядки. Но пока все демонстранты вели себя спокойно, несмотря на лозунги, которые они держали на вытянутых руках и которые были невероятно жестокими. - Аборты, эвтаназия, хватит!, - СТОП уничтожению людей, - Врачи, убийцы! - — кричали одни. - Женщина = резервуар, матка, инкубатор?, - Ребенок не рождается в могиле!, - Нет коммерциализации женского тела! - — кричали другие. Никаких полумер. Только бездна ненависти между людьми, которые, тем не менее, жили на одной планете.

Николя еще не мог оценить, насколько все накалилось. Сразу после выхода статьи в Le Parisien адвокат семьи Спик перешел в контратаку на CNews. Была раскрыта личность Одры, а вместе с ней и фотографии, на которых она была моложе и улыбалась. Семья не жалела средств, чтобы вызвать сочувствие. Адвокат Фредерик Жосселен говорил о фундаментальном праве на достойную смерть и о борьбе родителей за его соблюдение.

Крайне правые и христианско-демократическая партия были первыми, кто отреагировал на Twitter и разжег социальные сети по поводу того, что теперь называлось «делом Одры Спик. - Формулировки были недвусмысленными: - Эвтаназия матери и ее ребенка возвращает нас в самые мрачные периоды человечества, - Врачи должны служить жизни, а не уничтожать ее»...

Однако на следующий день не заставили себя ждать реакции большинства, которое было тем более сконфужено, что недавние высказывания главы государства по вопросу о продлении срока легального аборта вызвали возмущение в пролайф-кругах. Не занимая четкой позиции и утверждая, что речь идет прежде всего о медицинском решении, по которому идет судебное разбирательство, что не позволяет давать какие-либо комментарии, все повторяли, что, как и раньше, меньшинство берет в заложники всю страну и готовится использовать эту трагическую историю в своих идеологических целях.

Вот к чему все это свелось сегодня. Дело... А он, что он об этом думал? Николя был погружен в мрачные раздумья, когда вошел врач-реаниматолог. Тот закрыл за собой дверь и встал на другой стороне кровати. Его лицо было суровым. Николя не видел его с тех пор, как набросился на него.

— Я мог бы подать на вас в суд, — сразу же начал специалист. — Такое нападение могло бы иметь серьезные последствия и, без сомнения, навредило бы вашей карьере.

— Простите, что я так отреагировал. Я был не в себе, хотя это не оправдывает моего поведения.

— Действительно, большинство людей, которые попадают к нам, не в своем обычном состоянии. Но это не значит, что они хотят нас задушить...

Он подошел к окну. В его поведении не было никакой враждебности.

— Но зачем создавать лишние проблемы и себе, и нам? Я думаю, что и так у нас достаточно сложная жизнь.

На улице падали редкие капли дождя, но демонстранты не сдавались, медленно кружась по кругу в этот унылый осенний субботний день.

— Посмотрите на них, с их плакатами, — сказал он, засунув руки в карманы. — Они все путают.

Эвтаназия, аборты, феминизм... Они фотографируются, чтобы наполнить свои аккаунты в Facebook и запускать всевозможные петиции. Эти бедняги борются не за то, но им все равно, мы живем в обществе, где голос горстки людей достаточен, чтобы навязать свой диктат всем.

Он выдохнул длинный вздох раздражения.

— Вчера вечером мое имя появилось в социальных сетях. Умникам не составило труда найти меня: Kremlin-Bicêtre, отделение реанимации и один несчастный твит, который я опубликовал в ночь, когда привезли вашу подругу... Через три часа меня уже называли палачом и считали недостойным заниматься медициной. Мне еще не угрожали смертью, но я думаю, что не ошибусь, сказав, что это не за горами.

Он помолчал, стоя почти плечом к плечу с Николя.

— Что касается больницы, то она меня тоже не пощадит. Тем более что они уже несколько месяцев держат меня на прицеле. В конце концов, то, что вы разнеслись по прессе обо мне, объяснив, что я назвал вашего ребенка «проблемой, - наконец-то даст им повод навесить на меня ордер врачей. Слова имеют значение, я вам уже говорил. Особенно в наше время, когда ничего не стирается. Одно неверно сказанное слово может разрушить жизнь. Больше никаких дебатов. Больше никаких mea culpa. За несколько дней тебя либо обожают, либо казнят.

— Я не хотел этого.

— Я не достаточно хорошо все обдумал, это моя вина. В любом случае, что касается меня, все давно уже пошло наперекосяк, вы только ускорили неизбежное. За полтора года пандемии я видел больше смертей, чем за двадцать лет карьеры. То, что я сейчас скажу, прозвучит банально, но я устал от всего этого. Правда. Не хватало коек, оборудования, ресурсов. Каждый потерянный пациент — это еще одна рана. К смерти людей не привыкают. Никогда. Мы пытаемся жить с этим, пока чаша не переполняется...

Николя понимал это. В меньшей степени он сталкивался с теми же мучениями в своей профессии. Насилие, смерть, постоянные оскорбления. В сознании людей полиция больше не была той, кто защищал, спасал, она была агрессором.

— В конце концов, вы были всего лишь пешкой в их игре, — добавил Корнель. Одной из тех пешек, которыми они блестяще воспользовались, как обычно.

— Вы ошибаетесь, я ничья пешка, — защищался полицейский.

— Это вы так думаете. Пойдем выпьем кофе...

Вместе они прошли до конца мрачного коридора, ведущего к палатам пациентов, которые ждали, когда холодная рука заберет их. Врач заказал напитки. Он огляделся, убедившись, что поблизости нет посторонних ушей.

— Как все началось? — спросил он. — Письмо? Анонимный звонок?

— Откуда вы знаете?

— Вся наша система пронизана радикальными движениями, которые стремятся только к одному: попасть в СМИ и дестабилизировать власть. Вы полицейский, вы знаете это лучше, чем кто-либо другой. У них повсюду есть дозорные, они отлично интегрированы, ничто не вызывает подозрений, и они используют малейшую уязвимость, чтобы проникнуть внутрь.

По холлу прошла женщина в белом халате. Корнель поздоровался с ней, пропустил вперед и продолжил:

— Неважно, кто с вами связался — врач, медсестра или член комитета по этике. Ясно одно: он сразу понял, что такая ситуация может иметь серьезные последствия, и подпольные сети не замедлили активизироваться, подлив масла в огонь. Надо сказать, что в данный момент все взоры прикованы к нам. В разгар президентской кампании такое дело — находка для тех, чья единственная цель — разделить и уничтожить.

Мартин Корнель снял маску и подул на кофе, сжимая стакан в руках. Николя впервые увидел его лицо целиком.

У него был небольшой горизонтальный шрам между нижней губой и подбородком, который, как ни странно, придавал ему симпатичный вид. Его прямой и тонкий рот казался сдержанным — он был скорее человеком, который наблюдает, чем постоянно высказывает свое мнение. - Это не вашу подругу используют, месье Беланже, а вас.

И это не ваша борьба, это их борьба.

Николя воспринял эти слова как пощечину. Вдруг все стало ясно. Очевидно. Таинственный Dontkillbaby, от которого он, кстати, больше ничего не слышал, был всем, кроме доброго самаритянина. Он направил его к Акефаку, который с радостью воспользовался возможностью.

Осознав это, дезориентированный полицейский сел на стул и уставился в пустоту. Реаниматор сразу же подошел к нему и сел рядом. - Они используют вас, но в конечном итоге сделают именно то, чего вы от них ожидаете: выскажут свое мнение, чтобы беременность дошла до срока.

Они не уступят ни на йоту.

Николя вяло кивнул, не разжимая губ. Мартин Корнель продолжил:

— Если постановление, которое будет вынесено, даст право больнице, то есть подтвердит прекращение лечения, ваш адвокат немедленно подаст апелляцию в Государственный совет под любым предлогом. И если судья примет ваше решение и запретит нам отключить аппаратуру, то тогда родители г-жи Спик подадут апелляцию.