Захожу снова в телеграм, чтобы отвлечься, и зелёный кружочек Даны меня манит, как маяк. Словно я могу из первого ряда за ним подсмотреть, а он за мной не может! Пролистываю сторис, видимо, это её спальня, там Платона точно нет. Много, очень много Дани. Они что-то готовят. Это ресторан? Смотрю на кухню из нержавейки, ряды продуктов и профессиональную технику и понимаю, что, видимо, они уехали по своей программе, как замечаю на фоне холодильника Платона.

Мне больно на него смотреть. Выпячиваю губу и всхлипываю. Мой Тоша бродит бесцельно вдоль стеллажей с поникшими плечами и трауром на лице. Похудевший и уставший.

— Ты чего ревёшь? — Выбегает Алина ко мне.

— Тоше плохо! — Глотаю всхлип и показываю ей сторис.

— Ну логично! Как и тебе! Сама же ему плохо и сделала!

— Я не делала!

— Чего вы тут? — Хрустит по свежевыпавшему снежку Дарина. — Всё по мальчикам слёзы льёте?

— Да… Полина страдает, её Платон страдает и на примирение не идут. Всё это неважно! Это было до тебя, и он хочет быть с тобой! — Топает ногой Алина. Она, конечно, мне в этом плане так себе подруга и полностью за него. Спасибо хоть не выдала меня, когда он к ней приезжал. Но думаю, она просто знает, что мне нужно время, чтобы отойти.

— Дело даже не в этом. Он ведёт себя как баран!

— Девочки, так и должно быть, — Дарина уже явно навеселе и громко смеётся. — Если мужчина с вами не ведёт себя как баран и не смотрит на вас, как баран на капусту, то он вас не любит. Влюблённые мужчины всегда голову теряют и ведут себя по-дурацки. Ну отключаются у них мозги. Знала бы ты, что твой папа исполнял, Алиш!

— Что исполнял? — Загорается Алина.

— Маленькая ещё! Вы либо в дом идите, либо в баню обратно. Мне потом вас ангинщиц выхаживать еще!

Мы все возвращаемся в баню, но я сижу в комнате отдыха, пью чай и дальше смотрю сторис Даны, пока Алина с мамой парятся.

Платона становится больше, чем Дани, и его несчастный страдающий вид на нескольких сторис подряд приносит мне куда больше боли, чем произошедшее между нами. У меня бегут ручьи слёз по щекам, как при весенних паводках, и я начинаю задыхаться от осознания. Вспоминаю его признания, вспоминаю его раздирающие слова на мамином кладбище, вспоминаю всё хорошее, и только это становится важным. Я на автомате пролистываю всю карусель и застываю на последнем кадре. Останавливаю и двумя пальцами увеличиваю изображение.

Какая-то таблица непонятная, цифры плывут перед глазами, я старательно пытаюсь сфокусироваться и выцепляю строчку «Комбинированный индекс отцовства 0», «Вероятность отцовства: 0%». Нахожу сверху инициалы Платона и затем читаю заключение, где подтверждается, что он исключается как предполагаемый отец.

— Он не отец! Аля! Не отец! — Кричу на всю баню.

— Ты сдурела? — Вылетает Алина. — Мама!

— А! Ой! — Забыла, прикрываю ладонью болтливый рот.

— Иди сюда! Я знала! Даже не сомневалась! Звони ему!

— Потом. Посмотрю, что он писал, оставишь меня?

Нахожу диалог с Платоном и вижу, что он тоже присылал тест вчера. Меня поражает факт, что все письма от него действительно письма. Он писал от руки на планшете, и эти послания я спокойно читать не могу. Я никогда не думала, что он способен на такие слова. Каждая его строчка меня разрывает. Разрывает от осознания, что я для него те самые сто процентов. И он для меня тоже. Я же обещала не делать ему больно, обещала поддерживать его. Блин! К своему стыду вспоминаю, как молила о том, чтобы он меня простил, и обещала себе простить ему чуть ли не любую ошибку. А тут ошибки как таковой и нет. Имеют ли смысл мои триггеры, если ребёнок не его?

“Лапуль! Я не знаю, как оправдать то, что причинило тебе такую боль!

Я пишу тебе не для того, чтобы ещё раз просить прощения за тот панический, эгоистичный поступок — попытку «привязать» тебя к себе. Это не имеет оправдания. Я пишу, чтобы ты поняла что-то гораздо более важное.

Вся эта история с Владой показала мне не только твою ярость и боль. Она открыла мне глаза. Показала приоритеты и дала ориентир.

Ты сказала, что я «оставляю своё семя» где попало. И меня это по-настоящему задело. Потому что это — абсолютная неправда.

Поля, я никогда не оставил бы своего ребёнка. Никогда. Если бы та девушка действительно была беременна от меня — я бы сделал всё, что от меня зависит. Обеспечил бы, поддерживал, воспитывал, старался бы быть лучшим отцом. Даже если бы это было ошибкой, даже если бы не было между нами ничего, кроме той пьяной ночи. Потому что ребёнок — это не «семя». Это ответственность. И я её на себя взял бы без колебаний.

Но понимаешь, в чём парадокс?

Мысль о ребёнке от случайной женщины вызывала у меня только тяжесть, долг и холодный расчёт.

А мысль о ребёнке от тебя...

Она сводила меня с ума от совсем других чувств. От страха, да. Страха, что ты уйдёшь. Но и от чего-то светлого, непередаваемого, о чём я даже боялся думать вслух. От мечты. Я представлял нас. Это были не детские фантазии о «привязке». Это было намного глубже и пугало меня своей силой.

Вся эта ситуация с возможной беременностью была для меня адом не только потому, что это угрожало нам. А потому, что она ставила передо мной кошмарную картину: мой первый ребёнок — от кого-то, кто не имеет ко мне никакого отношения. Не от тебя. Не от девушки, которую я люблю так, как не думал, что способен. До тебя я не знал, что такое любовь. До тебя я не знал, как умею любить.

Я испугался, что судьба нанесёт нам этот жестокий удар — даст мне обязательство перед одним человеком, отняв возможность мечтать о другом... с тобой. И всё из-за моей халатности.

Поэтому тот мой поступок — это был крик. Крик абсолютно неправильный, эгоистичный и, возможно, подлый. Но это был крик отчаяния молодого и не сказать, что опытного мужчины, который внезапно с невероятной ясностью увидел: он хочет семью. Настоящую. Он хочет детей. Но только с одной-единственной женщиной на свете. И мысль, что этот шанс может быть навсегда испорчен из-за старой, бессмысленной ошибки, сводила с ума.

Я не оправдываюсь. Я пытаюсь донести до тебя самую суть.

Пупс, ты для меня — не очередная. И уж тем более не глупый перепихон. Ты — моя единственная и неповторимая. И всё, что связано с понятиями «навсегда», «семья», «будущее» — в моей голове имеет только твоё лицо. Твой Платон.”

Я читаю его огромные сообщения одно за другим, и мне становится так стыдно. И что? Я ему просто сейчас позвоню и как царица дам помилование? Слишком малодушно. Мне надо к нему ехать. Точно! Вот прямо сейчас. И ответить лично.

Сейчас шесть часов вечера, успею ли?

Я захожу на сайт ярославского вокзала и пытаюсь найти билеты в Углич, но поезда ходят туда всего несколько раз в неделю. Ищу автобус, уже ничего нет. А дальше-то куда? Сейчас Дане позвоню. Всё узнаю и попрошу ему ничего не говорить.

— Ты ему звонишь? — Появляется из парильни Аля.

Скидываю, не успев соединиться.

— Нет, Дане. Я поеду к нему. Но не знаю как и куда вообще. Поездов нет, автобусов нет. Такси если только!

— Ура! Мама, она его простила! — Вопит Алина на всю баню и скачет, как кенгуру. — Я ей рассказала. Всё! Мама со своим многодетным опытом тоже считает, что ты должна его простить.

— Кого простить? — Появляется в бане дядя Коля с мальчишками.

— Папочка! — Тут же подскакивает к нему Алина. — А что ты мне на Новый год подаришь?

— Алиш, а я не знаю. Подарки на маме.

— Папочка, дай мне машину, пожалуйста! Мне надо Полю отвезти в Ярославскую область! Срочно! Это будет твой подарок нам!

— Ты сдурела, Алина? Какая Ярославская область? Ты права позавчера получила.

— Папочка! Пожалуйста! Я же хорошо вожу, ты знаешь! Мы что, Полине не поможем? Папочка! — Алина смотрит на дядю Колю своим одновременно строгим и выпрашивающим взглядом и складывает ладошки в мольбе.