— И ты на Платона также кричала?

— Да!

— А он что?

— А он опять заявил, что я упрямая овца и не способна принимать разумные решения! И пока я не умею их принимать и не могу нести за себя ответственность, решения принимать будет исключительно он! Так и сказал!

— Тиран! — Поддерживает меня Алина. — И что? Вы опять не общаетесь?

— Да! Я его теперь заблокировала!

— А чего ко мне не вернулась?

— А он сказал, что если покину его квартиру дольше, чем на два часа, уже меня повяжет Росгвардия и всё равно вернёт сюда! Я пленница!

— Мужик!

— Тиран! Тиранище! Диктатор мамкин! Ух я бы ему задала!

— Такая ты смешная! Пупсик в ярости! — Смеётся надо мной Алина. И эта туда же…

— Всё! Не хочу больше обсуждать этого Платона! У меня снова на него аллергия! Рассказывай про Антона. Он всё такой же придурок и не знает, где клитор находится?

— В целом да… Ему бы тоже мастер-класс от порно-актёра организовать. Как думаешь, уместно у Влада спросить контакт и заобщаться?

— Ты безнадёжна…

Алина сидит со мной весь день и вызывает такси только поздно вечером, когда пробки рассасываются.

— Можно я не буду тебя провожать? Лень снова одеваться, а в этот холл выходить в бомж-стайле стыдно.

— Конечно, я что, маленькая и не найду выход? — Чмокает меня Алина на прощание. — Поль, позвони Платону! Не красиво его блокировать, живя в таком роскошестве. Его роскошестве!

— Нет! Пусть молится, что я остыну к Дню благодарения! Иначе я его нафарширую, как индейку, и запеку!

— Ой! Ой! Ой! Страшная женщина! — Смеётся Алина и заходит в лифт.

Я бы с удовольствием сейчас снова поехала в то место и посносила гипсовым Платонам головы. Я чувствую, что во мне накопилось уйма гнева, и его нужно выплеснуть. Иду в ванную и набираю себе тёплую воду. Лью ароматный гель для пены и зажигаю свечи. Попробую так расслабиться.

Бегаю по квартире в поисках своего планшета, чтобы посмотреть сериал, и не сразу понимаю, что за чирикающий звук нарушает тишину. Звонок? Да, точно звонок!

Алинка, наверное, что-то забыла. Не раздумывая, подлетаю к входной двери, нараспашку открываю и замираю. На пороге стоит Екатерина Архарова собственной персоной.

— Здравствуйте, Екатерина Дмитриевна! — Произношу тоненьким елейным голоском от волнения.

— О, замечательно! Значит, представляться мне не нужно, — говорит женщина уверенным низким голосом. — Я зайду?

— Конечно, это Ваша квартира! — Запускаю маму Платона в квартиру.

— Совсем нет. Она моего сына, — женщина раздевается, и я отмечаю, что она высокая, но куда стройнее, чем по телевизору. А как она держится. Сшибает своей уверенностью. Чем выше поднят её подбородок, тем больше я скукоживаюсь. Что ей от меня потребовалось в такое позднее время? Чувствую, ничем хорошим её приход не закончится, и меня отсюда вышвырнут, как цыганку-самозахватчицу.

— Хотите чай? — Вешаю её пуховик в гардеробную.

— Почему нет? Давайте попьём чай, — и хотя Екатерина Дмитриевна вроде как старается показаться доброжелательной, я чувствую её неприязнь ко мне.

Моя походка становится совсем пресмыкающейся, когда я отмечаю разницу в росте. Ещё я и одета, как назло, черти как, в спортивные штаны Платона и его же футболку. На голове гнездо, которое я наспех собрала перед приёмом ванны. Точно! Вода!

— Извините, у меня ванна набирается! Сейчас вернусь! — Как угорелая разворачиваюсь на пятках и мчусь в санузел выключить воду. Пару секунд размышляю, надо ли переодеться, и решаю всё-таки привести себя в порядок. Надеваю милый лонгслив с кружевами и белые брюки, которые держат форму, чтобы выглядеть опрятно и даже элегантно. Зачёсываю гладкий хвост и возвращаюсь.

Екатерина Дмитриевна сидит на кухне и внимательно следит за каждым моим движением.

— Чёрный? Зелёный? Травяной? — Обрачиваюсь и боюсь взглянуть его маме в глаза.

— Красное. Желательно французское, — ставит в тупик меня Екатерина Дмитриевна. Красное — это Да Хун Пао? Но он китайский. Нет, она сказала красное, французское. Боже, Поля! Она же про вино!

Бросаюсь к винному шкафу, быстро отсматриваю этикетки, нахожу бургундское вино с кучей звёздочек и очень длинным названием, вспоминаю сервировку у Мезенцовых на всяких тусовках с друзьями и достаю самый пузатый и широкий бокал. Он точно для красного.

Как хорошо, что у Платона электрический штопор, иначе бы я провозилась тут час и то не факт, что открыла бы. Даю бутылке немного постоять и решаю быстро подать ей инжир с кедровыми орешками и козьим сыром. Готовлю всё быстро, как метеор, но кажется, что мы уже целую вечность находимся в гнетущей тишине.

Аккуратно наливаю треть бокала ей и решаю, что будет хорошим тоном налить и себе.

— Прошу, — ставлю перед ней бокал с закусками и думаю, нужно ли было пожелать приятного аппетита.

— Спасибо, — Екатерина Дмитриевна награждает меня сдержанной улыбкой, делает глоток вина и то ли смакует его, то ли обдумывает, что сказать, выдерживая паузу. — Алина, я без лишних экивоков сразу перейду к делу. Дело в том, что мои коллеги передают мне неутешительные новости о Платоне. За последние недели он стал рассеянным, вечно хмурым, и кажется, его сейчас заботит совсем не работа, а, видимо, личная жизнь, раз он каждый выходные в тайне от всех мотается в Москву на пару часов. Мне он ничего не рассказывает, а я, как любая мать, потеряла покой. Не проясните ситуацию?

Алина… ёлки-моталки! Он им не рассказал! И что делать? Выхода нет, придётся рассказывать. В конце концов я эту кашу заварила.

— Я Полина, Екатерина Дмитриевна! — Делаю маленький глоток вина и смотрю на неё, ожидая вердикта.

— О как! — Женщина, к моему удивлению, не сдерживает эмоции, и на её каменном лице вспыхивает и усмешка, и неподдельный интерес. — Правильно я понимаю, что мы имеем дело с любовным треугольником? Ой! Кажется, я лезу совсем не в своё дело!

— Не совсем, — опускаю от стыда глаза.

— Так. Судя по всему, Вы, Полина, в курсе, что у него есть девушка Алина. Однако в его квартире проживаете Вы. Если это не любовный треугольник, то что? Полиамория? Ну, Платон…

— Что? — До меня доходят её слова, и я без понятия, как сейчас на неё вывалить всю правду. — Нет-нет-нет! Дело в том, что я вынуждена была притворяться Алиной Мезенцевой, но на самом деле я Полина Виноградова. И к моему огромному сожалению, я врала Платону о своей личности. И только после его отъезда в Нью-Йорк правда раскрылась.

— Поподробнее, — звучит как приказ.

Я, не смея поднять глаз на Екатерину Дмитриевну, начинаю свой рассказ с самого начала и понимаю, что это мой конец. Возможно, Платон ещё не решил, как именно об этом рассказать родителям, а возможно, вообще не собирался их посвящать в наши проблемы, соответственно, и не собирался дальше строить со мной отношения. Но мне ничего не остаётся, как выложить всю правду без прикрас. Запинаюсь, постоянно останавливаюсь, но продолжаю свой рассказ. Решаю ничего теперь не утаивать и рассказываю о дедушке и как оказалась здесь.

— Это всё, — наконец набираюсь смелости и поднимаю на неё глаза. Не знаю, что я ожидала увидеть в её лице. Отвращение, брезгливость, возможно, настороженность, но никак не стеклянные от стоячих слёз глаза. В них жалость. Эта невозможная жалость и сочувствие прорывают мою оборону, и у меня слёзы начинают лить ручьями. Мне становится стыдно, это всё похоже на спланированный концерт с моей стороны и манипуляцию, но я ничего с собой поделать не могу.

— Всё хорошо! Поплачь! Ничего страшного! — Кладёт руку на мою ладонь мама Платона и говорит со мной спокойным добрым голосом. — Я ценю твою честность. Теперь мне всё понятно.

— Простите! — Вскакиваю и бросаюсь к раковине. Умываюсь и наливаю себе стакан воды. Страшно до ужаса. Её доброта сейчас совершенно не отменяет её жёсткого отношения ко мне в будущем.

— Я покурю с Вашего позволения, — берёт мама Платона свой бокал вина и уходит на террасу.