Сглатываю густую горькую слюну, чувствую, как почва уходит из-под ног, и совершенно не знаю, что ему сказать. Откуда столько желчи? Чего-чего, а такого я от него точно не ожидала.

— О чём ты, Тош? Алина мне не звонила, — вспоминаю, что всё-таки звонила. — Точнее, звонила, но мы не разговаривали.

— Только не делай таких глаз, — перебивает меня. — Можешь больше не играть. Я только не понимаю, это что у вас за прикол такой был? Учишься на психолога и диплом так решила защитить или это эксперименты из вашей актёрской среды? Что это, блядь, было?

Кажется первый раз в жизни слышу от Платона мат и вжимаюсь в свой стул. Грею руки о фарфор, но я будто уже околела изнутри.

— Платон, насчёт своих чувств я тебе никогда не врала! Никогда! — Закрываю лицо руками и умоляю себя не расплакаться. Лучше бы не прилетал! Лучше бы я его больше не видела! Он сейчас мой последний свет забирает. Разве это боль в нём сейчас говорит? Я ничего не понимаю! Это не мой Платон!

— А насчёт чего ты врала, Алина-Полина? Расскажи! — Режет меня своим жестяным тоном, как тупым ножом.

— Я… Я… — Я теряюсь. Ничего вразумительного вымолвить не могу. Неужели он не видит, что я искренняя? Что не вру? Что страдаю?

— Главный вопрос. Ты это придумала всё заранее и бросилась мне под колёса или идея созрела после, когда уже выяснила, кто я? Гениально, если честно. Сначала показать правду, так-то и так, вы стали жертвой автоподставы, а потом резко усыпить бдительность рассказами об известном папе-актёре. Вы в сговоре с полицией что ли? Или как вообще? Ничего не понимаю. Мастерски зацепила. Бегала от меня, отвергала, заманивала. А девственность? Гениально! Я же во всё поверил! Чёрт возьми, во всё!

У меня слов нет! Могла ли я подумать, что в итоге моя ложь выльется в то, что он решит, что абсолютно всё было враньём? Даже в самом страшном сне я себе такого вообразить не могла. А Алина с её «Ему нравишься ты, твои реакции, твой смех, твой характер» только подпитывала мои ложные надежды. Да он не верит ни во что!

— Тош, — тихо произношу, — что ты такое говоришь? Это неправда!

— А где правда? Я не знаю, кто ты на самом деле! Я знаю Алину, которую ты изображала блестяще! Именно такую, какую мне надо было! А теперь ты изображаешь из себя невинную Полину. Где та бойкая девочка? А нет её! Где кончается ложь и начинаешься ты? Или тебя вообще не существует и ты просто набор образов? — Голос Платона срывается, становится выше, дрожит. И я понимаю, что и ему очень больно, а возразить не могу. Словно воды в рот набрала. Смотрю на него умоляюще и молчу. Жду нового ножа в своё израненное сердце. — Даже этот чай! Эти яблочки, варенье! Всё, чтобы я растаял и простил? Платон, я так раскаиваюсь, я так сожалею! Увези меня из этой дыры! Спаси! Полина, для чего? Ответь! Для чего это всё? Сколько ты планировала играть? Какова конечная цель?

— Успокойся, пожалуйста! — Тяну руку к нему, хочу дотронуться. Верю, что он поймёт, что я не вру.

— Ответь! — Отдёргивает руку и вскакивает. — Ответь мне! Зачем? Чего вы добивались?

— Тош…

Я не в состоянии сейчас говорить. Меня разрывает от обиды на него и на его обвинения. Он подавляет меня своим уверенным тоном. Кажется, что уже нет смысла ничего доказывать, он сам для себя всё решил и объяснил.

— Понятно! Выход сам найду! — Платон вылетает из дома, слышу, как рычит его Порш и с визгом трогается с места, и меня прорывает.

Завываю громче январской стужи и рыдаю. Вот дура! Не смогла найти слов! Не рассказала! Замкнулась! Подтягиваю к себе ноги и реву белугой. Неделя была, чтобы продумать свою речь, подготовиться. Он не то что вытащил меня из блока, он прилетел, а я ничего не смогла сказать! Ничего! Как я на ЕГЭ потерялась, так и здесь! Бесполезная, слабая, неспособная!

А он лучше что ли? Фу! Как он мог подумать, что я притворилась девственницей? Урод! Ненавижу! Ненавижу! Хватаю чашку со стола и со всей дури её швыряю в стену.

Нет! Я вызову такси и поеду за ним. Я ему всё выскажу! Да, врала! Да, скрывала! Но чувства-то мои были и есть настоящие! Придурок Мгимошный! Что он о себе возомнил вообще? Да кто он такой, чтобы ради него такие схемы выдумывали? Нарцисс конченный! Нет уж!

Бегу в свою спальню за пуховиком, натягиваю шапку, достаю угги и на ходу заказываю такси в Москву. Не знаю, смогут ли они догнать по шоссе его Порш, но постараюсь.

Кретин! Вот же кретин! Всё перечеркнул, всё обесценил! Была бы у меня бита, я бы ему голову раскрошила, как ту гипсовую башку Платона.

Вылетаю на улицу, дом не закрываю даже и жду за забором такси. Давай же! Давай! Чертыхаюсь на водителя, который указал, что будет через три минуты, а сам уже стоит пять по дворе дома на другом конце города и с места не двигается.

Отменяю, заказываю новое такси, и снова откликается тот же водитель. Ну, давай же, резче! Тебе на своём солярисе надо с каеном соревноваться, тупоголовый баран! Я теряю время!

Топаю от злости и беспрестанно ругаюсь на водителя. Наконец-то он начинает движение, и я его постоянно подгоняю, отслеживая машинку на карте.

Когда такси сворачивает на мою улицу, выдыхаю и убираю телефон. Слышу тормоза, оборачиваюсь и практически второй раз оказываюсь у Платона под колёсами.

— А я такси вызвала, чтобы тебя догнать, — говорю Платону и указываю на подъезжающий жёлтый хёндэ.

— Зачем? — Спрашивает Платон и уходит к багажнику.

— Извините, я отменю заказ, — заглядываю к таксисту. — Поездка в Москву откладывается.

— Отмена платная, — хмурится водитель.

— Знаю, знаю! Извините. — Прошу прощения. Таксист отвечает мне что-то нечленораздельное и резко уезжает. Отшатываюсь от него, обхожу машину Платона и вижу, что он стоит в руках с огромной зелёной коробкой, которая всего его загораживает. — Это что?

— Снегоуборочная машина. На заправке увидел, съездил купил. Нечего тебе самой снег чистить. Она лёгкая, на аккумуляторе. Зарядишь и почистишь без труда.

— Ты уехал мне за снегоуборщиком? — Всхлипываю.

— Да, — односложно отвечает, не реагируя на мои эмоции. — Куда поставить?

— В дом. Тош, пожалуйста, дай мне всё объяснить. Всё не так, как ты подумал!

Принимаю его молчание за согласие и направляюсь обратно в дом. Постоянно оборачиваюсь, боюсь увидеть, что он ушёл, но он следует за мной.

Заходит в дом, ставит коробку к стене, раздевается и садится на корточки.

— Лап, дай ножницы, соберу и объясню всё, — говорит безэмоционально, но его «лапа» меня греет.

— Виноградова Полина Лукьяновна. — Возвращаюсь и протягиваю ему канцелярский нож.

— Лукьяновна, — его строгое выражение лица на долю секунд выражает заинтересованность.

— Удивляется Платон! — Парирую и замечаю в его глазах проблеск веселья, а его губы трогает едва заметная ухмылка.

Я его смешу! До сих пор смешу! Это даёт уверенность, надежду и радость.

— Будем знакомы, Полина! — Снова строго говорит Платон и вскрывает коробку.

Сажусь рядом на лестницу, обнимаю себя руками и собираюсь с мыслями.

— Я родилась и выросла здесь с бабушкой и дедушкой. Моя мама родила меня сразу после окончания института, устроилась к Мезенцевым няней и уехала в Москву. Так я жила до одиннадцати лет, а потом мама Алины забеременела ещё раз, они переехали в загородный дом и позволили маме меня перевезти к себе. Они даже построили для неё отдельный домик, где мы и жили всё это время. Алина стала мне близкой подругой, а Мезенцевы — семьёй. Мы ходили в одну школу, занимались вместе танцами, нас брали с собой в отпуск, и в целом мы жили очень дружно. У них родилось ещё трое детей, и у мамы всегда была работа. Они заботились о нас и хорошо ей платили. В одиннадцатом классе мама заболела, у неё долго не проходил кашель, и она думала, что это просто затяжная болезнь, остаточные явления, пока ей не стало хуже. Однажды она вернулась от врача, это был март, и сказала, что ей наконец поставили диагноз — лимфома Ходжкина. Это злокачественная очень агрессивная опухоль, которая развивается в лимфатической системе. В онкологическом центре на Каширке ей сказали, что она проживёт не более трёх недель, — мой голос срывается, и я начинаю задыхаться. Отворачиваюсь от Платона, не могу смотреть в его грустные глаза и видеть жалостливое выражение лица. — Дядя Коля — Алинин папа — через своих знакомых выбил маме срочную консультацию в израильском медицинском центре, и мы приняли решение лететь туда на лечение. Там нам дали надежду, и мама начала курс. Мой выпускной год превратился в ад, на выходных я летала к маме и с каждым новым приездом видела, как она сгорает. Когда я сдавала ЕГЭ, у неё началось новое экспериментальное лечение, и я не смогла собраться. Плохо сдала экзамены. Даже русский написала только на восемьдесят баллов. Двадцать восьмого июня у нас был выпускной, на который я, естественно, не пошла, тридцатого июня мне исполнилось восемнадцать, а первого июля мамочки не стало.