— Он в Нью-Йорке. Стажируется в ООН, — с гордостью заявляю.

— В ООН? Во номер! — Взрываются от противного ржача. — А у меня в гараже «Роллс-Ройс»! Ясно всё с тобой, Полинка-Корзинка! Бывай! Чиркани в «ВК», когда скучно станет.

Парни наконец встают из-за стола и пересаживаются к девочкам, которые шушукались за моей спиной. Вижу, что они теперь вчетвером меня обсуждают, беру своё пальто и спешно покидаю заведение. Какая неприятная встреча! Жуть…

Вот это контраст!

За полчаса погода испортилась. Бегу под моросящим дождём и кутаюсь в воротник. Спустя десять минут дождь начинает кристаллизоваться, и я вижу первый снег на пожухлой траве.

Впервые за неделю мне становится комфортно. Мне гармонично под ледяным ветром и мокрым снегом. Забегаю на пункт выдачи заказов, забираю свою посылку и отмечаю, что на улице за пять минут уже белый покров.

— Дедушк! Дедушк! Снег пошёл, видел? — Забегаю домой и понимаю, что дедушки дома нет.

Бросаюсь в ванную, проверяю горницу, чердак. Нигде нет. Неужели за пивом ушёл? Как? Он до туалета-то по стенке ходил, а тут ушагал! Да ещё и в погоду такую!

По привычке проверяю телефон, ноль уведомлений. Надо самой писать, а дедушка с одноклассниками меня просто растоптали. Ну как он так может мне в душу наплевать? Неужели не видел мои труды? Не замечал моих переживаний? Как можно себя так не любить? Откажут у него органы, и что мы будем делать? Как я его вытяну? Ну за что мне это? Даю слабину и снова реву.

И эти ещё… Как котёнка макнули. Всё правильно! Нет у меня никакого парня в Нью-Йорке! Вот такого Сашу или Лёшу я и заслуживаю! А Платону я не пара…

Умываю опухшее заплаканное лицо, завариваю себе чай и с грустью смотрю в окно. Снег валит крупными хлопьями, ветер завывает. Да уж! Начало ноября, а будто февраль.

Допив чай и не дозвонившись до дедушки, понимаю, что надо чистить дорожку. Дедушка чего доброго запнётся и упадёт.

Переодеваюсь в спортивный костюм, надеваю бабушкин тулуп для работы и иду искать лопату в дедушкин чулан. Пока снега мало, я справлюсь. Дальше без мужской помощи никак.

Отворяю дверь уже с трудом, её завалил мокрый и тяжелый снег. Моя голодная неделя даёт о себе знать, и уже через несколько бросков силы меня покидают, спину ломит, а шея становится потной и начинает чесаться от ворота.

Опираюсь на лопату, восстанавливаю дыхание и заново приступаю к тяжёлой работе.

Как же дедушка тут один справлялся? Он-то слабый совсем. Так и зарос бы тут в грязи и из дома даже не смог бы выйти. Хорошо, что я приехала. Может, его пагубные привычки ещё и живы, но я ему покажу, что можно жить иначе, и дай Бог ещё восстановится.

Вожусь с лопатой, ругаюсь на неё и на непрекращающийся снег, и вдруг слышу, что кто-то притормаживает у наших ворот. Радуюсь, что дедушку кто-то подвёз. Поворачиваю голову, снег валит, рассмотреть ничего не могу, но вижу восемь светодиодных точек. Фары «Порша»…

Замираю и боюсь пошевелиться. У него нет «Кайена», но…

А вдруг всё-таки Платон? Хлопает дверь машины, и я тут же подрываюсь к воротам.

— Тоша! — срывается с губ, когда вижу пробирающегося ко мне по засыпанной дорожке Платона.

Кажется, моё сердце сейчас выпрыгнет из груди. Поверить не могу! Не вытащил из блока, а опять прилетел? Нашёл меня? В носу щиплет от приближающихся слёз, и я начинаю моргать, чтобы сдержаться и совсем не расклеиться.

— Я! Привет! — Отвечает без прежней нежности в голосе, и я понимаю, что мне нельзя бросаться к нему в объятия, нельзя прижаться.

— Как ты меня нашёл? — Смотрю на него сквозь пелену слёз и завесу снегопада. Живой, настоящий. Вот родинка, вот ямочки. Как же хочется коснуться, поцеловать…

— Спросил адрес у своей девушки.

— Что? — Не верю своим ушам. — Какой ещё девушки?

Наверное, я не в праве сейчас ревновать и предъявлять, но меня разрывает.

— У Алины твоей узнал. Дай мне лопату, пупс. Я почищу снег, а ты пока чай поставь. Надо поговорить.

Забегаю в дом, скидываю свою стремнейшую куртку и бегу переодеваться. Глупо и отчаянно, но я воспользуюсь этой уловкой. Натягиваю на себя самые обтягивающие лосины, рэшгард, идущий в комплекте, и застёгиваю молнию так, чтобы всё, что надо, было подчёркнуто. Соблазняю, но ненавязчиво. Довольная кручусь перед зеркалом и радуюсь, что не налегала на булочки, а наоборот, схуднула. Выглядываю в окно убедиться, что Платон здесь и мне не причудилось. Нет, реально здесь. Вон как лопатой ловко орудует. Улыбаюсь и прикладываю руку к сердцу, чтобы утихомирилось. Что же так стучит-то. Аж задыхаюсь, как дед.

Распускаю гульку, собираю мальвину крабиком, потому что Платону так нравится, и бегу в гостиную. Хорошо, что убралась идеально. Из бабушкиного серванта достаю фарфоровый чайный сервиз, снимаю убогую клеёнку, на которой настаивает дед, и стелю скатерть из того же серванта. Её моя прабабушка вышивала, бедненько, скромненько, но ручная работа.

Радуюсь, что у деда есть запас приличного чая и что вчера со скуки пекла слоёные яблочные колечки. Раскладываю всё по вазочкам, креманкам и ставлю на стол.

Окидываю критическим взглядом обстановку и понимаю, что мне всё равно стыдно. По местным меркам так у нас вообще отличный дом. Мама и крышу успела перекрыть, и сайдингом, как хотела бабушка, дом обшили. Внутри ремонт и новая мебель, кухня из массива дерева, даже столешница кварцевая, а всё равно по сравнению с тем, к чему привык Платон, убого. Да и я тоже отвыкла от таких условий, чего душой кривить. Обои простецкие, шторы дешманские, ламинат самый простой на полу. Диван в стрёмный узор. Накидываю на него плед, чтобы в глазах не рябил, и стараюсь побороть свои комплексы. Всё, Платон уже в курсе, что я из маленького городка, что живу в скромном домике и что я не Мезенцева. Приехал же. Значит, самое страшное позади.

Ещё бы дед пьяный не вернулся не вовремя, вот позорище-то будет!

— Всё готово, Тош! — Выглядываю во двор и вижу, что Платон начисто всё почистил.

— Пойдём, — разворачивается ко мне, пуховик нараспашку, румянец на щеках. Пышет силой и здоровьем.

Смотрю на него с надеждой, когда он заходит в дом, снимает свой дорогущий вымокший пуховик и разувается. Хочется хоть какого-то контакта. Хоть в щёчку бы чмокнул, приобнял, но ничего. Он на меня-то толком и не смотрит. По сведённым челюстям вижу, что напряжён.

Совершенно не знаю, как себя вести. Мне хочется его отогреть, приласкать, попросить прощения, снять его боль, но так страшно быть отвергнутой и униженной.

Молча завожу его в основную часть дома, усаживаю за стол и явно вижу диссонанс. Как бы я не убиралась, как бы не накрывала стол и не старалась всё украсить, он смотрится неорганично в этой обстановке. Его роскошный молочный кашемировый свитер и серые спортивные брюки из шерсти и шёлка кричат о достатке и явно подсвечивают мне все комплексы. Он не из моего мира.

— Спасибо за помощь, — тихо говорю и наливаю ему чай. Хочется сквозь землю провалиться от неловкости.

Его взгляд скользит по стенам, вижу, что задерживается на дедушкином дурацком календаре, а потом наконец падает на меня, но я в нём не вижу ничего. И зачем я только молнию так откровенно растегнула. Становится стыдно и некомфортно.

— Объясни мне одну вещь, — произносит таким тяжелым голосом, что им можно как чугуном пришибить, — всё это тоже спектакль?

— Что это? — Мой голос дрожит. Я не могу выдержать на себе его колючий ледяной взгляд.

— Алина твоя тебе позвонила и предупредила о моём приезде? И вы ловко разыграли сцену с несчастной девочкой, расчищающей снег? — Платон усмехается. — Умно. Я поверил реально. Сразу активировали во мне вечно спасающего рыцаря. Наверное, решили, что я всё напряжение сниму и остыну? И погода вам благоволит. А теперь это милое чаепитие в лучших традициях уютной простоты и ты, этакая раскаявшаяся обманщица из глубинки, но при этом в модном костюме для йоги.