Оргазм накрывает меня горячей волной и сладко-интенсивными сокращениями быстрее обычного, и я чувствую ещё большую расслабленность и спокойствие.

Разморенная смотрю на то, как Платон раскатывает презерватив по своему эталонному корню, и закусываю губу, вспоминая, как возмутилась его реплике про минет. Могла ли я тогда подумать, что буду любоваться им и надеяться, что всё ещё впереди?

Платон нависает надо мной, и от его близости, от соприкосновения с его горячей кожей и от ощущения крепкого надёжного тела в моих объятиях я чувствую уверенность и смелость.

— Я готова, — смотрю ему в глаза и сгибаю ноги.

Чувствую, как Платон направляет член ко мне, вздрагиваю, когда он задевает чувствительные точки и посылает импульсы желания по всему телу.

Голова кружится от этой нежности и от его поцелуев. Прикрываю глаза и наслаждаюсь каждым моментом. Каждым вращением его языка, каждым контактом с его членом, каждым стоном удовольствия.

Погружённая в свои ощущения, не замечаю момента, когда Платон входит в меня решительным толчком, и от неожиданности и боли широко распахиваю глаза.

Сердце начинает стучать, как сумасшедшее, взгляд мечется по зелёному массиву и не знает, за что зацепиться, лишь бы избавиться от боли. Отчаянно впиваюсь ногтями в крепкие предплечья Платона и судорожно дышу.

— Всё-всё! Выдыхай, — нежно шепчет мне в губы и глотает в поцелуе мой болезненный всхлип.

Стараюсь привыкнуть к новым распирающим ощущениям и расслабиться.

Платон замирает и медленно освобождает меня от мучений, давая краткосрочный таймаут и передышку, а затем снова уверенно входит в меня.

Всё возвращается с новой силой, и я уже не могу его целовать, кусаю себе губы, стремясь рассеять боль, и жалостливо мычу.

— Так не всегда будет? — Чуть придя в себя, спрашиваю и, не дожидаясь ответа Платона, понимаю, что не всегда.

Постепенно неприятная боль начинает стихать, и дыхание выравнивается.

— Обхвати меня ногами, пупс, — говорит Платон, целуя мои скулы, — я не буду тебя мучать. Почти всё.

Он двигается осторожно и размеренно. Сначала я была уверена, что он слишком большой для меня и ему тесно, сейчас по-прежнему очень остро и туго, но у меня складывается впечатление, что я подстраиваюсь.

Платон ускоряется, но жгучей боли за этим не следует. Кажется, он проникает глубже, и у меня возникает ощущение слияния и единения. Мы так плотно переплетены друг с другом сейчас. Обвиваю его ногами и руками ещё больше, льну к нему, тянусь губами к его и начинаю испытывать удовольствие от нашей близости.

Я будто растворяюсь в нём, гармонирую с ним и начинаю чувствовать его, а не боль.

Фрикции Платона становятся ещё более резкими, и я отъезжаю под ним к изголовью кровати. Он тут же реагирует, притягивает меня ближе, а на голову кладёт ладонь, чтобы я не билась о спинку.

Улыбаюсь сквозь поцелуй и смеюсь. В кровь будто впрыскивают гремучий коктейль впечатлений. Меня обуревает такая смесь из чувств и гормонов, что я начинаю неконтролируемо плакать. Я не могу справиться с эмоциями. Я счастлива, абсолютно. Слишком счастлива, и мне за это стыдно. Разве я имею на это право? Разве можно безрассудно влюбиться при всех моих обстоятельствах? Платон крепче меня сжимает и с протяжным стоном в губы кончает, замирая во мне. Удовлетворенно улыбаюсь, ощущая солёные слёзы на наших губах. Я сейчас вся пропитана обожанием к нему и одновременно страхом, и это меня разрывает.

— Моя хорошая, тебе больно? Девочка моя, прости, прости! Скоро пройдёт! Не плачь, — Платон с поразительной нежностью разговаривает со мной и вытирает слёзы.

— Нет-нет! Мне не больно! Мне хорошо, — успокаиваю его и даю целовать своё лицо.

— Да? Настолько? — Расплывается в улыбке и с обожанием смотрит на меня, так и оставаясь со мной единым целым.

— Ага! Платош, мне надо кое-что тебе сказать, — заглядываю ему в глаза с полной решимостью.

— Ничего не говори, — нежнейше смотрит на меня Платон и слегка улыбается.

— Я всё-таки скажу, — делаю глубокий вдох и от страха даже глаза зажмуриваю.

— Пупс, не надо! Я знаю! Потом. Не форсируй, — ласкает своим разморённым голосом.

Вот идиот! Он что, решил, что я ему сейчас в любви признаюсь? От возмущения аж настрой сбивается. Так, Поля, раз решилась, действуй. Ни шагу назад!

— Платон, я, я… Не успеваю договорить, как он запечатывает мне рот поцелуем.

Дурак! Я же хочу признаться! Вот все мужчины после секса такие дурачки? Поддаюсь на заигрывания его языка и увлекаюсь. Тело с мозгом сначала в полнейшем рассинхроне, и я отчаянно хочу разорвать поцелуй и признаться, но с каждой секундой моя решимость тает и мозг сдаётся.

Мысли улетучиваются, я расслабляюсь, и где-то глубоко-глубоко маячит мысль, что раз сегодня не складывается, то и не надо. Значит, не время.

Чувствую внутри себя какое-то подрагивание и с ужасом вспоминаю, что мы ещё тесно связаны. А у Платона там намечается второй раунд без моего согласия.

— Платон, — резко отстраняюсь, — там что-то не так!

— Прости, пупс. Выхожу!

— Уж будь добр! — Говорю с серьёзным видом и начинаю смеяться. На смену противоречивым слезам приходит чистая эйфория, и я не могу угомониться.

Платон очаровательно смеётся вместе со мной и не сводит с меня глаз. Его трепетный, обожающий взгляд транслирует мне море счастья и надежды. И я понимаю, что значит «утонуть в глазах». Я в них вижу сейчас целую жизнь. Свои мечты, желания, будущее.

Страшно, очень страшно наделять стольким одного человека. По сути, единственного близкого человека сейчас. Он одновременно такой родной и такой далёкий.

Впервые мне по-настоящему грустно, что я влюбилась. Лучше бы это были просто гормоны. Я боюсь своих чувств. Боюсь потери.

— Пупс, — ложится обратно в постель Платон и обнимает меня, — пошли наверх?

— В джакузи? — Поднимаю взгляд на потолок, где зияет прозрачная дыра с дном купели, и понимаю, что очень хочу. — Да! Только мне надо пару минут.

Вылезаю из кровати, боязливо смотрю на простыни и не нахожу никаких кровяных разводов, которых так стеснялись все мои подружки. А вдруг он подумает, что я наврала? Господи, что за средневековье?!

— Значит, мы всё сделали грамотно, — перехватывает мой взгляд Платон и озвучивает вслух мои мысли. Целует меня в волосы и поглаживает по спине.

— Скоро приду, — высвобождаюсь из объятий, натягиваю на себя футболку и убегаю в санузел. Спуск по лестнице даётся тяжело. Я как будто со стокилограммовой штангой присела.

Приведя себя в порядок, надеваю махровый халат и долго споласкиваю лицо холодной водой. Дарина — Алинина мама — постоянно увлекалась различными тренингами и нас грузила заодно новыми знаниями. Пытаюсь вспомнить, что она говорила о сложностях. То ли они сигнализируют о правильном пути, то ли наоборот всячески указывают, что не нужно идти этим путём. Хотя, судя по Алининым словам, всё же второе.

Но я же с каждым днём увязаю только глубже? Мои чувства становятся серьёзнее, да и его наверняка. Смотрю в свои глаза в отражении и задаю себе вопрос: «Почему ты не можешь решиться? Зачем ты ищешь отговорки?»

Потому что не хочу, чтобы это заканчивалось, произношу еле слышно вслух. От одной мысли, что я снова останусь одна, что его больше не будет в моей жизни, слёзы начинают бежать ручейками по щекам.

Подставляю лицо под струи воды и стараюсь успокоиться.

— Пупс, ты там долго? Пустишь меня? — Стучится Платон, и мне приходится взять себя в руки.

Выхожу из ванной и боюсь пересечься с ним взглядами. Прошмыгиваю на кухню и пытаюсь унять беспокойство водой. Выпиваю залпом бутылку воды, а грустные мысли так и продолжают накатывать.

Чувствую, как ласковые руки приобнимают меня, и сразу лучше становится. Даже мама меня не могла успокоить в доли секунд. Что я буду без него делать? Разворачиваюсь и прижимаюсь к нему крепко-крепко. Я хочу, чтобы он почувствовал, как я в нём нуждаюсь. Как мне с ним хорошо.