Мельтешение. Безумие. Все закружилось так быстро! Парни и девушки визжат, кидаясь друг на друга — лишь бы дотянуться до неё. Девушки опаснее — у них ногти. Она отвлеклась, не разглядела, не успела и сразу в челюсть прилетел кулак. И хоть кулак покраснел ожогом, в голове загудело, а когда проморгалась, уже лежала в гуще ног беснующихся подростков. Ноги пинали ребра. Колени ломали пальцы. Крылья топтали найки. В воздухе блеснуло лезвие.

«Серьезно? Пилочка для ногтей?!»

Таким её не убить, но как же больно, когда пилочка для ногтей входит в бедро, и ломается в нем. По ноге потекло теплое, цела ли вена? Кто-то тяжёлом ботинком засадил в лицо. Не успела защититься. Нос хрустнул, сломался, — она поперхнулась собственной кровью.

— Где ваши манеры, молодежь? Бить девушку в лицо не по понятиям! — С нее хватит! Мара потеряла терпение. — Маша, а ну, поддай нам «Термальный удар»!

— Милочка, но как же люди?..

— Давай! Я сказала! — она не успела договорить, когда во все стороны полыхнуло пламенем.

В радиусе пяти метров обожжённые фанаты пали, заорали, зашипели. Черная одежда тлела. С мстительной жестокостью, она наблюдала, как опалённая кожа кусками слезает с чужих рук. Те, что стояли дальше, пытались тушить волосы, насквозь пропитанные горючим лаком.

Мара поднялась. Из носа струйкой бежала кровь в рот. Лицо покрыли ссадины, скоро проявятся синяки, она вся покрыта ими, пока что невидными. Дрожали руки, кончик меча ходит из стороны в сторону. Подоспела новая порция злых и безумных. Шансов ноль. Мара развернулась и побежала.

На первом этаже в гигантском вестибюле в версальском стиле, тоже поклонники финского рока, но тут внушение слабло — ее встретили удивлением. Мара, взмахнула крыльями, взмыла под потолок. А там пятиметровая хрустальная люстра. Крен. Стеклянные капли звонко звенят. По лестницам, как горная сель, чёрно-розовая масса несется. Опередила. Оторвалась. Вот уже турникеты. Ещё десять шагов или один взмах и свобода! Дрожь и усталость. Тяжело, неуклюже приземлилась, пошатнулась. Воздух. Нужен свежий воздух! Раз вдох, два вдох, три — всё, пора. Но как же Восьмой и остальные? Должна предупредить! Нашарила телефон.

— Восьмой, Восьмой… Серёжа, это я — Марина! — горло перехватило — воздух, нужен воздух, почему его так мало? Сломаны ребра? — Сережа, ты слышишь?

— Марин, что случилось?

— Серёжа, мы искали… Мы думали, что нашли… Но это враг! Страшный враг… Я не знаю… Глеб куда-то запропастился… — она оглянулась — её нагоняли.

— Где ты?

— В Сибири… В Новосибирске… Серёжа, за мной гонятся… я не могу найти Глеба… Но ты должен знать… этот ублюдок очень сильный … он из Чёрных сердец… Я думаю…

Мальчик, опередивший других, подскочил первым, швырнул тем, что было — рюкзаком. Трубка выпала из рук. Маша — молодец — идеальная реакция — подпалила прыткого выскочку. Но трубку не вернуть.

Тяжёлая резная дверь еле поддалась. Выскочила на огромное театральное крыльцо, чуть не задохнулась от свежести морозной ночи, чуть не оглохла — мегаватты звука ударили в грудь. Снова. Концерт внутри и снаружи в самом разгаре. Изображение Ангела смерти на огромных экранах, воздух трепещет от диссонирующих аккордов — Лаури поёт погребальную песню по ней. Мара ещё раз глубоко вздохнула, — если уж сражаться, то под открытым небом, погибнуть под ним тоже лучше.

Должно быть сила врага в звуке — его способность действует, когда его слышат. Седьмая не ошиблась. Сотни обезумивших глаз повернулись в её сторону. Черная масса фанатов позабыв о зрелище, холоде, безопасности, ринулась к ней. Черной массе хотелось убивать. Мара как раз собралась, отдать приказ херувимам, но так и замерла с открытым ртом, услышав оглушительное «Кап».

Так уж устроен слух Эллинов: даже в самом шумном месте выделяет важное.

Кап!

Мара увидела, в шаге от себя тёмную лужу.

Кап — упала в неё чёрная капля.

Кап — она подняла голову…

Смотрела и не могла поверить глазам.

А толпы врагов приближались к ней, почему-то очень медленно.

А руки налились свинцом.

А сердце пропустило удар.

Словно со стороны Мара фиксировала, как распахиваются резные двери, как оттуда нескончаемым потоком текут озверевшие, злые люди. Как её окружают. Не подняла меча, не отдала приказа хранителям — просто, перестала сопротивляться. Её сразу повалили, начали бить, кричать «сдохни, сука», царапать, пинать и даже кусать, но она, словно поставив жизнь на паузу, ничего не чувствовала — перед глазами замерла ясная картинка.

Над ней, на десятиметровой высоте над крыльцом театра, между колонн висел Глеб. Его привязали за запястья и растянули как какую-то тряпку. Наверное, Глеб, потерял сознание из-за боли, его лицо передавало все оттенки страдания. Разорванная в клочья одежда, не трепещет на ветру — её пропитала кровью, одежда прилипла. Ботинки потерялись, так что кровь скапливалась, формировалась в крупные капли и падала на землю, прямо с голых ступней. Из левого бока Глеба торчало огромное копьё, инкрустированное изумрудами и платиной. Красивое оружие, ничего не скажешь.

— Мара, деточка, очнись! Очнись! ОЧНИСЬ!!! — вопила в голове Маша. — Он умер, но ты то жива! Ты не должна умирать! Вставай, надо действовать!

— Значит даже умер…, а я подумала…

— Не важно! ВСТАВАЙ!

— …

— ПОДНИМАЙСЯ!!!

— …

— Давай! Ну же!!!

— Ребята, я не могу… простите…, но я всё… — из остекленевших глаз сами собой потекли слёзы.

Мара ахнула, когда кто-то с остервенением пнул в живот, но так и осталась лежать. Боль больше не имели значения. Что такое боль тела, когда душа отлетела?

Перед глазами стояло измученное лицо Глеба. Её Глеба, который… умер.

Мара зажмурилась, а Марина внутри свернулась в клубок.

Вместе с Глебом они бегут по припорошённому снегом полю, она позволяет себя догнать, повалить в душистое сено неубранного стога, смеётся, а он, улыбаясь нежно её щекочет, — в целом мире нет ничего кроме поля и бескрайнего неба — единственных свидетелей их любви.

А вот она проснулась утром в гостинице одна. Заволновалась — где же он? А он запыхавшийся, стоит в дверях, пряча что-то за спиной — такой милый, такой неуклюжий, такой её самый-самый… Несколько раз пытался что-то сказать, но не сказал. Потом сел на край кровати, не поднимая глаз, тихо пробормотал почти под нос: «Я знаю, что не достоин, и ты откажешь, но, пожалуйста, откажи, когда вернёмся в Питер — не сейчас. Подари мне хотя бы месяц…». Перед Мариной в огромной лапе, лежит кольцо, идеальное в изысканной простоте: полоска золота и рубин. Почему она тогда промолчала? Ну, почему?! Почему не ценила каждую секундочку с ним, каждый вздох одним воздухом с ним, каждый миг с ним.

Потому что дура. Потому-то его и отобрали. Теперь уже насовсем.

— Мара, пожалуйста не сдавайся… Пожалуйста! — в голосе Паши, который так и лежал в руке в форме морозного клинка, мольба.

— Не… могу…

Лягающая, пинающая, стонущая в упоении убийства толпа над ней иногда расступалась, перегруппировывалась. Иногда сквозь их головы, в вышине, в свете прожекторов она видела Глеба. Глеб тоже оплакивал их не случившееся будущее кровью.

«Мой единственный».

Кап.

Сергей больше не мог этого выносить. Усилием воли вынырнул из псевдосна. Видимо, зря и надо было как-то иначе, потому что череп взорвался болью. Словно засунул голову в царь-колокол, по которому вдарили кувалдой. Начал подниматься и приложился лбом о железную перекладину — забыл, что сам же забрался под кровать Марины перед погружением, чтобы медсестры не нашли его в отключке, не подняли панику.

— Ай! Гвидон, сделай что-нибудь!

— Что я могу сделать? — откликнулся херувим.

— Ну, ты же телепат, сидишь в моей голове… Придумай, что-нибудь, а то меня кондрашка хватит.

— А, ты об этом… — кошко-медведь подскочил к ноге и без предупреждения прокусил джинсы и кожу. — Пожалуйста!