Для Вас сегодняшний день, возможно, ничем не примечательный. Просто вторник. День без контекста, то ли дело рыбный четверг или пьяная пятница! А нынче просто вторник. Где-то снег пошёл, где-то ноябрьская морось. А у меня праздник. Почти детский день рождения. Потому что рукописи – это ж самые настоящие чада! Их пестуешь, растишь, лелеешь, одеваешь в красивое, чтобы потом со скупой мужской слезой, перекрестив на дорожку, отпустить в большой жестокий мир. И бог один ведает, какая судьба им уготована. Прочтет ли кто-то, или одарив статусом «не интересно», забросит? Родительский удел: надеяться и верить, что всё не зря, и судьба чуточку поможет твоему наследнику.

Сегодня я выложил в доступ роман «Фаталити. Наследники» и счастлив, и хочу чуть рассказать о нем. Дело в том, что у этой рукописи сложная судьба. Она родилась на рубеже теперь далеких-предалеких 2007-2008 годов. Рождалась легко, почти самостоятельно. Требовала быть напечатанной на электронном листе, настаивала. Я не сопротивлялся. Да только рукописи не повезло с родителем. Она оказалась первенцем, а папаша совершенно не представлял, что ему делать с внезапно рухнувшим на него счастьем в 11 авторских листов и всё сделал не так. Не умел папаша в те стародавние времена отсекать зерна от плевел, редактировать получившееся, править, переписывать, перечитывать, снова править - улучшать. Умел только любить все строчки по буковкам. А одной любви, как всем известно, совершенно недостаточно.

За семнадцать лет я почти забыл, о чём, собственно, в романе речь. Недавно чистил ноутбук и решил уже удалить папку со старьем. Заглянул без надежды, открыл файл и пропал. А потом переписал от начала и до конца, хотя большие форматы не трогал последние десять лет. И рукопись будто обрела крылья. Кстати, история внутри как раз о крылатых, отчаянных и красивых. Ком в горле, когда писал, когда читал тоже. И мне не стыдно. Разве, что чуть-чуть за ошибки, которые в тексте есть. Зато в истории нет ни слова лжи, хотя она отчасти про Марс. А ещё она про настоящую дружбу, о которой нынче писать не принято. И о говорящем кошкомедведе, ужасно милом, как капибара ))

- Эй, книга, лети! Пусть тебе улыбнутся люди! Пусть тебя прочитают, ну или хотя бы начнут читать – тоже ведь лучше, чем в архивной папке, нет?

«Пауза, во время которой я скрестил пальцы».

- Эй, книга, а если ничего не выйдет – не беда. Потому что одного человека ты уже спасла, а это отнюдь не каждой книжке удавалось. Так что просто будь! И спасибо тебе за то, что ты у меня родилась.

Владимир Ахматов, 2025г.

Владимир Ахматов

FATALITY. Наследники.

Истинная дружба? одна из тех вещей,

о которых, как о гигантских морских змеях,

неизвестно, являются ли они вымышленными,

или где-то существуют.

А. Шопенгауэр

ИНТЕРЛЮДИЯ.

Поверхность планеты никогда не была приветлива к своим детям. Жесткие условия. Скудная биосфера. Но мы прижились, назвали домом. Могли бы сделать её лучше, но выбрали делать лучше себе. Не впервой для нашего вида. Прямо сейчас планета умирала. Находиться во вне можно только в скафандре или под защитой куполов — ни то ни другое этим двоим не подходило. Поэтому выбрали один из залов Элизиума. Машина набросила голограмму на текстуры, чтобы казалось, будто они снаружи, а вокруг бескрайние равнины Утопии. Только Утопии не сегодняшней, изрезанной шрамами километровых трещин, а из древних времен, когда там ещё пытались расти чахлые деревца, а ветер гонял по полям караваны шарообразных растений.

Раннее утро, окрасило мир красным. Рыжий песок полный кварца скрипит под ногами, как на побережье Большого Сирта.

— Ну, что начнём? — сказал невысокий и кряжистый.

А второй — воплощение стереотипов о мужской стати, в который раз нахмурился, желваки играют на правильном лице, не ответил, кивнул только.

Первый пригнулся к земле, приняв стойку — в руке ожило лазерное лезвие клинка, крылья за спиной распахнуты. Улыбнулся, вскинув бровь.

— Ладно тебе, всё уже тысячу раз обсудили. Кончай сомневаться. Давай сделаем это весело!

Второй хотел было оправить командирский мундир, удивился, когда рука встретила пустоту вместо лацкана — решили же драться без защиты — в штатском, опустил ладонь на рукоять.

— Хорошо. Только потому, что ты просишь, — тяжело вздохнул, даже с места не сдвинулся, отбивая первый пробный удар. Звякнув короткий меч рассыпал сноп искр под ноги. — Прости меня, Шестой.

— Завязывай изображать манекен! — крикнул Шестой справа. — Я тебе не салага из учебки. Давай, покажи стиль. Ну же, Восьмой! — а это долетело уже слева, вместе с атакой низом, почти от земли.

Быстрый!

Восьмой едва успел отпрыгнуть — могучий взмах крыльев поднял облако песка. Он взмыл вверх, пытаясь занять высоту, но Шестой снова рядом — вот он, встречает нисходящим ударом. Лезвия сошлись шипя, полоснули, разбежались. Восьмой порхнул, чувствуя, как горячий воздух обжигает лицо.

— Э-э-эй! Восьмой, — нараспев кричал Шестой, и улыбка заливала лицо. — Я здесь, а ты слишком много думаешь. Скучно-о-о!

Он налетел порывисто и шумно, вкручиваясь в атаку серией коротких, хлестких выпадов. Восьмой парировал, отступая. Пятки коснулись земли. Он поймал лезвие противника в замок гарды, они на мгновение замерли, лицом к лицу, мышцы шеи и плеч напряглись.

— Или ты поддаешься, или растерял навык! — поддел Шестой. — Не обижай меня игрой в защите. Давай! Давай как умеешь! В последний раз!

С рыком Восьмой оттолкнул его, сделав резкий кувырок в воздухе, и из пикирования вонзил клинок в то место, где только что стоял Шестой. Тот отскочил, лезвие вошло в песок, оставив рубец оплавленного стекла. Шестой ответил мгновенно, его удар был не в корпус, а по крылу — расчетливо и жестко. Восьмой криво увернулся, но несколько срезанных перьев, подхватил ветер, унося в красную пустыню.

— Не отвлекайся! — Шестой, уже за его спиной. — Фокус на меня!

Восьмой развернулся, парируя наугад, и клинки сцепились снова. Больше не отступал. Пошел вперед, атаки стали резче, четче, точнее. Удар, еще удар, парирование, подныривание под смертоносную дугу. Он вспомнил все их старые спарринги, битвы на Энцеладе, войны с повстанцами. Он знал каждую его уловку, каждую слабость. Поймал ритм. Удар, ещё удар!

Когда снова сошлись близко, наконец-то увидел в глазах Шестого не гнев, а гордость. Гордость за друга, который согласился помочь в последний раз и держит слово. Это стоило ему секундной задержки. Лезвие Шестого, будто ждавшее момента, блеснуло, описывая короткий зигзаг, и резануло бок.

Мундир бы защитил, а свободная рубаха сама чуть не полыхнула. Порез на ребрах. Сколько таких было! Не смертельно. Больно слегка.

Восьмой отпорхнул — создал дистанцию. Шестой обернулся через плечо. И было в его взгляде всё то же, что и накануне в тумане ночи, когда вино уже не грело, а только жгло внутренности и почему-то глаза.

«Прошу, Восьмой! Не на больничной койке от радиации. Не изгоем в космосе. А под нашим солнцем. Твоей рукой. Я так хочу».

Рука Восьмого сжала рукоять так, что костяшки побелели. Боль в боку пылала, но это ничто по сравнению с ледяной хваткой, сжавшей сердце.

— Прости меня, Шестой, — снова прошептал он.

Сделал шаг. Потом еще один. Побежал. Шестой стоял неподвижно, расслабленно, крылья мягко опущены. Он не собирался защищаться. Он улыбался. Слеза, смешавшись с пылью и потом, оставила чистый след на щеке.