Дядя Толя и Иван кемарили. Они проснутся не позже, чем через пятнадцать минут и поползут дальше. Вдруг шорох сверху. Павлу на этой войне уже довелось убивать, не раздумывая он сжал ружье, пополз к краю. Тишина. Хмурое небо висит так низко. Никого. Подняв голову чуть выше, он разглядел черные сапоги в глине — почти перед самым носом. «Schweine!» — а следом выстрел в лоб, эхо которого гуляло по полю целую вечность.

5.

— Сергей, вернись. Ты нужен.

— Я не хочу больше этого, найдите другого…

— Вернись!

И снова глубокий судорожный вдох. Большие фиалковые глаза, ласково смотрящие прямо в душу. Крылатая девушка, склонившаяся над ним и ровный серый свет, который никогда не меняется. Ему что-то говорили, наверное, пытались поддержать — он не слышал. Перед глазами стояло лицо Ванечки, молящегося, а потом молящего о помощи. По небритым щекам текли слёзы Павла.

«Не уберег братца. Не уберег!»

Сергей, кажется, всё понял. Взглянул на Мару и отвернулся — она была ему противна.

«Стоит. Смотрит, будто что-то понимает. Улыбается ещё. Вселенской добродетелью аж всё затопила. Удавил бы. Сука, всё из-за нее. Кругом сплошная ложь — я для нее, для них ровным счётом ничто. Единственное, чего добивается, чтобы от меня — Сергея? Павла? Валерия Сергеевича? И пустого места не осталось, чтобы мы растворились и в конце концов уступил место умершему миллионы лет назад Восьмому».

— Друг, ты ошибаешься, — мягко заметил херувим, — она всё это сама прошла. У нее получилось — получится и у тебя.

— Как скажешь, мне уже всё равно… Продолжаем. Не надо больше останавливаться…

— Не спиши, ты уверен, что выдержишь?

— Нет, не уверен, но эти… Они переполняю меня, я теряюсь в их воспоминаниях, как будто меня нет…

— Потерпи, потерпи, сейчас станет легче.

«Не верю. Легче мне уже не станет».

Сергея мелко потряхивало, как от холода.

— Я потерплю. Постараюсь… — шепнул он, проваливаясь в новую жизнь, чтобы встретить новую смерть.

Сколько всего он прожил жизней? Ответа нет. Они полетели мимо, как опавшие листья на сильном ветру: на мгновение приближались, становясь настолько яркими, полными переживаний и чужих страстей, что Сергей полностью в них растворялся, теряя себя, а затем отступали, оставляя в его памяти выжженный шрам.

Его зовут Ярик — Ярослав. Ему десять лет. Он сбежал с соседскими мальчишками в лес, чтобы пропустить сенокос. Отстал от ребят, заблудился и умер, попав в волчью яму.

Он дородная дивчина Фрося. Мать с отцом всю весну били челобитные, чтобы барин взял Фросю к себе в дом — смотреть по хозяйству. Барин взял её, сначала в дом, потом во всех прочих смыслах. Фрося рыдала. Бабий век. Когда пузо уже невозможно стало прятать, она утопилась.

Он древняя старушка Марфа, похоронившая трёх сыновей. Соседка позавидовала её урожайной репе и возвела напраслину, назвав ведьмой. Селяне поверили и от греха подальше спалили в запертом доме под ночь Творилы, как завещано пращурами.

Бурлак на волге. Разорившийся крестьянин, ставший разбойником. Вольнодумная барыня, державшая холопов в ежовых рукавицах. Красивая немая девка, принесённая в жертву Велесу. Полноокая дивчина, угнанная в полон татарами… И снова, и снова, и снова…

— Гвидон, он плохо выглядит, ты уверен, что всё в порядке? — Марина вытерла полоску слюны, стекающую из уголка рта Сергея. Бледный он стонал, порой вскрикивал, как в агонии. Зрачки бешено вращались под веками. — Прибора показывают, он на грани.

Херувим наградил крылатую девушку убийственным взглядом, зашипел и отвернулся, вновь сосредоточившись на хозяине.

Марине внутри Мары стало стыдно, но разве она виновата? Не её вина, что Сергей оказался избранным…

— Гвидон, прошу тебя, постарайся… — впрочем, этого можно было и не говорить, херувим, не раздумывая, отдаст жизнь за хозяина. — Он сможет.

…Новорождённый мальчик, умерший на третий день от неизвестной хвори; Старообрядец, так и не признавший новой веры; Развратный Поп, посаженный на кол и снова и снова…

Все эти люди стали его частью, или разорвали на части его? Сергей не знал. Он ёжился в потаённом уголке на краю сознания и мог не так уж многое — испуганно наблюдать, как проваливается всё глубже в прошлое, всё дальше от знакомого времени.

Год от года, век от века у его воплощений в запасе оставалось всё меньше слов и меньше мыслей. Спустя ещё целую вечность, образы начали тускнеть, их чувства, мотивы, поступки больше напоминали рефлексы: поймать-убить, поймать-сожрать, поймать-поиметь… Вскоре образы вовсе сменились кошмарными снами.

А потом он проснулся.

6.

Лифтовая шахта, из стекла, не мешала великолепному обзору. Площадка медленно скользила по прозрачной трубе вверх. Он специально выбрал панорамный подъём, чтобы в последний раз насладиться видом великого города, возведённого забытыми предками. Город–государство носил имя крупнейшего вулкана планеты — Элизиум, в чреве которого и располагался. Большая часть его соотечественников уже покинули полумертвую планету, поэтому город на рассвете, будто не проснулся.

Из-за геометрических конструкций делового центра, небоскрёбов зоны отчуждения, шпилей храмов и массивного военно-исследовательского центра, занимавшего целую полусферу на левой стене бывшего жерла, увидеть жилую зону отсюда было нельзя, но это и не требовалось. Меркурий прекрасно помнил узкие улочки, хаотично петлявшие между причудливым нагромождением домов-капсул. Каждый житель Элизиума в душе мечтал перещеголять соседей — превратить свой дом в произведение искусства. Частенько, переборщив с количеством пристроек и разнообразных диковинных атрибутов, хозяева сталкивались с тем, что их постройки вызывали приступ безудержного смеха, а не желанное восхищение. В одном из таких домов вырос и он сам.

Он вспомнил, как сотни лет назад с ватагой сверстников играл на узких улочках в Death match — смертельную войну. Детские войнушки их были сравнимы в масштабах с настоящими баталиями, подчас и кровопролитны. Они делились на две условные армии и сражались друг с другом. У них всё было настоящим, от званий и отличительных лычек, до штаб-квартиры, шпионской сети, стратегии нападения и оружия. Правда, мощность детских лазеров позволяла оставить на противнике разве, что царапину, но и этого им хватало. Да и умельцы за монету помогали обойти ограничения. Многим мужчинам, рождённым под знаком рубина предназначалось стать воинами. Сколько сломанных крыльев, рук и пальцев срастила ему матушка? Сколько раз отец показательно устраивал нагоняй за опасные шалости, но когда домашние расходились, весело подмигивал, чтобы никто кроме них двоих этого не заметил. Сколько ещё таких чудесных моментов хранилось в его душе? Слишком много, чтобы забыть о прошлом, начав с чистого листа.

— Мерк, ты думаешь о детстве?

— Да. — Меркурий подошёл к спутнице, которая во все глаза всматривалась в даль родного города и обнял её за худые плечи.

Она лишь самую малость уступала ему в росте, отличалась крепким, легкоатлетичным сложением. Но главное, что его особенно в ней влекло — какой-то незаконченность, словно спустя сотни лет, она так и не выросла, оставшись немного девчонкой с улицы. Маленькая грудь с озорными сосками, задиравшими ткань накидки, узкие бёдра, курносый нос, веснушки –самые любимые детали.

— Ариадна, ты помнишь то время?

— Ты, шутишь? Я ненавидела тебя! — она развернулась на каблуках, рассмеялась. — Твои всегда побеждали моих, поэтому я и сбежала к тебе.

— Стало быть, выбрала сторону победителей?

— Нет, дурачок. Выбрала тебя.

Рассветные лучи запутались в её волосах, отчего она вся казалась буквально пропитана счастьем в розовых тонах.

Псевдосолнце, замершее на противоположной стороне города, уже несколько сотен лет не поднималось в зенит — горожане решили, что Элизиум особенно красив на рассвете. Поэтому ночь здесь сменялась продолжительным восходом и возвращалась после не менее продолжительного заката. Ариадна, погрустнев взглянула на город.