— Мерк, конечно, я помню… всё.

Их дома стояли друг напротив друга, разделённые крошечной улочкой. Случайно или нарочно, её и его родители решили, что дети должны жить в маленьких капсулах, на самых верхних этажах. В итоге, всё детство они были вынуждены изо дня в день пялиться друг на друга в окна, расположенные в паре метров. Восьмой как мог изводил соседку. Он рисовал на стекле пошлые картинки, включал её нелюбимую музыку, подкидывал мелких земноводных, которых девчонки почему-то боятся. А она дразнила его и ходила после душа полуголой, прекрасно зная, что он таится за шторой, поглощенный её красотой.

Позже, когда их связала дружба, Ариадна предложила вырастить Эбену — капризное растение с удивительно прогрессивной корневой системой. Часть корней прижилась в её комнате, а другая в его, образовав между окнами что-то вроде подвесного моста. Если бы он или она хоть раз пропустили полив, Эбена погибла бы.

Цветок выжил.

Спустя десятилетия, когда детство кончилось, их пути разошлись. Ещё десятилетия спустя, будучи уже мужчиной Меркурий однажды вернулся. Он улетал далеко от дома, нес вахту на орбитальной станции Энцелада. Чуть не погиб при мятеже повстанцев, а подавив восстание, был торжественно награжден отпуском. И вот он здесь. Глядит в окно, а Эбена будто только и дожидалась — зацвела… Такое случалось настолько редко, что о распустившихся бутонах гражданам полагалось сообщать в Надзор, чтобы другие соотечественники тоже могли засвидетельствовать чудо.

Из соседнего окна, замерев, глядела Ариадна.

Они не разговаривали несколько лет, да и виделись мельком издали раз или два. А тут на тебе — расцвел оказывается не только цветок. Он не мог оторвать глаз, залюбовавшись Ариадной, она посмотрела в ответ и между ними промелькнула искра. Так не бывает, скажет кто-то, но у них случилось именно так. В его висках застучало, не отдавая себе отчет, будто наблюдая себя со стороны он шагнул из своего окна в её окно. Она ждала и хотела. Губы встретились с губами, кожа соприкоснулась с кожей, а тихий нежный «ах» подтвердил, что ближе быть уже нельзя.

С тех пор они больше не разлучались.

Лифт бесшумно скользил вверх, унося их всё дальше от дома. Внизу остался даже шпиль научно-исследовательского центра — самый высокий в цитадели. Кварталы Элизиума и вовсе скрыли псевдо-облака. Зато теперь во всей красе предстал улей военно-исследовательского центра. Блестящие многоугольники стен и стройная геометрическая простота — ни украшений, ни построек, в чьей функциональности можно было бы усомниться. Армейская архитектура — строгая, простая — так есть и так будет во все времена. Со стороны центр напоминал драгоценный, огранённый камень. Именно здесь последние два десятилетия они бывали намного чаще, чем на родных улочках.

Восьмой зарылся в светлые волосы Ариадны, всей грудью вдохнул её терпкий древесный запах, поцеловал в шею и снова как тогда, в первый раз испытал Резонанс.

Летописи первых дней, не сохранили ответов на вопрос: из каких глубин вселенной Великие предки, принесли на планету первую жизнь. Однажды Меркурию в руки попался любопытный трактат, в котором братство (одно из многочисленных братств) архивистов всерьёз рассматривало теорию о том, что любая разумная жизнь не помнит своих истоков, будто бы такова природа жизни — отпочковаться и начать собственный путь, без оглядки в прошлое. Так или иначе, но их современники — Эллины конца, во многом отличались от пращуров — эллинов начала. Их изображения не сохранились, но доподлинно было известно, что предки, построившие первые города, помимо прочего владели врождённой телепатией, полностью отвергая примитивную устную речь. Эллины начала полагали будто звуки, издаваемые горлом — атавизм, доставшийся от животных, или менее развитых биологических видов. Атмосфера Марса ударила по самолюбию предтеч. Генетические изменения привели к вырождению телепатии. Эллины смирились с деградацией, довольствуясь бледным последышем таланта — эмпатией. Особенным же проявлением эмпатии являлся Резонанс. Он возникал в редкие моменты, когда два существа испытывали схожие переживания, что называется — думали об одном и том же. Резонанс наделял Эллинов удивительными способностями, почти возвращал к древней телепатической речи! Однако, тысячелетия спусти и эмпатия потускнела, вымаралась из цепей ДНК марсиан. Сегодня эмпатия воспринималась, как четырехкрылость — странно, абсолютно бессмысленно и даже слегка уродливо. Большинство эмпатов остались в прошлом, а те, что встречались, не афишировали своих способностей.

Меркурий, глядя на военные постройки, думал про их бесчисленные тренировки вдвоем.

— Ариадна…

— Да, конечно, помню! А тот случай, когда…

— О, не вспоминай, — покраснел он, — И ещё я так гордился тобой, когда ты…

— … это было легко, он не слушал интуиции, полагаясь…

— … только на силу…– закончил он.

— Учитель так рано…

— … и не вернулся…

— Мне так…

— … и мне.

Они давно знали, что могут обходиться без слов, но побаивались совсем уж отказаться от речи.

Несколько вдохов и лифт скроется в толще грунта, навсегда унося их прочь от дома. Меркурий не моргая смотрел на далекий-далекий город внизу, как всегда рассыпавшийся на миллиарды бликов — старался сохранить его в памяти, забрать с собой. Элизиум ничуть не выглядел городом-смертником, хоть и был уже разрушен на треть. Он наивно купался в лучах вечного рассвета, словно ребёнок, который не верит в беду, пока сам с ней не столкнётся.

Меркурий зачем-то вслух произнёс эпитафию:

— Прощай, моя любимая страна закатного солнца.

— Прощай, моя любимая страна восходящего солнца, — смахнула у глаз Ариадна.

На поверхности как обычно царили сумерки. Внешняя часть планеты настолько обросла промышленными комбинатами, что лучи настоящего светила никогда не касались земли. Сотни метров металлических стен простирались на тысячи километров воль. В обычный день в прошлом здесь стоял невообразимый шум — всюду сновали роботы, погрузчики, курьеры, транспорт. Процесс добычи и переработки ископаемых полностью автоматизировали несколько тысячелетий назад. Роботы добывали, переправляли, обрабатывали, доставляли, осваивали новые технологии и территории, а когда выходили из строя, сами себя ремонтировали. Вмешательство извне не требовалось.

Эллины не любили подниматься на поверхность — врождённое чувство гармонии бастовало, при виде мертвых механических джунглей, где каждое свободное место использовалось рационально, без поправки на эстетическую привлекательность.

Сейчас здесь царил хаос. Корабли с большинством выживших покинули планету. Труд роботов перестал быть нужен, и их просто выключили. Сейчас, уходящие к горизонту идеально ровные магистрали, покрывал слой механических трупов. В месиве металла и пластика никто не смог бы определить, где заканчивалась одна машина и начиналась другая. Кое-где на планете произошли ядерные взрывы, обезобразив поверхность, но это никого не волновало —

Эллины уходили не оборачиваясь.

Они оба одинаково хотели поскорее отсюда убраться. Переглянувшись, решительно шагнули к любимой Десятке (десятому поколению лёгких летательных аппаратов), не договариваясь, каждый занялись своим делом — она программировала полёт, он настроил время шлюзования. Через пару минут Десятка уже скользила сквозь разряженную атмосферу в последнем полёте.

Времени пока в избытке. Автопилот сам справится с управлением — трафик на воздушной магистрали нулевой. Двое перешли в крошечную каюту. Сели за стол. Меркурий немного ослабил связь и проговорил:

— Ариадна, я…

— Мерк, я поняла. Мне бы тоже хотелось немного поговорить напоследок. Я очень люблю твой голос.

— А я люблю тебя.

Вот вроде бы и решили поговорить, но смотрели друг на друга и молчали, потому что нечего говорить, когда всё обдумано, давно решено и понятно без слов.

— Как думаешь, увидимся когда-нибудь?

— Вряд ли. Сам знаешь — ноосфера гибнет, истоначается, ещё никто не вернулся.