— Твою ж! Ты чего творишь?!

— Ты сам попросил.

Сергей выполз из-под кровати, потирая укус, как вдруг понял, что кроме укушенного места у него ничего не болит, разве что на лбу под пальцами пухла будущая шишка.

— Спасибо.

За окном разгорался новый день. Из коридора слышались шаги, негромкие разговоры, стальной лязг медицинских тележек. Больница просыпалась. Скоро начнётся обход.

— Обход уже был, час назад, — сообщил херувим. — Тебя чудом не нашли, идея спрятаться под кроватью показалась мне неудачной, когда пришла уборщица, но выяснилось, что она с большим рвением шарит по тумбочкам больных, чем делает уборку.

Сергей взглянул на Марину. Выглядела она под бледным светом из окна хуже прежнего. Кожа фиолетово-черная, волосы выбились из-под чепца — потные, грязные. Провел рукой, поправляя прядь. На пальцах остались бурые песчинки — засохшая кровь. Её или Глеба? Он так живо видел всё, что с ними произошло, будто сам побывал. Чувствовал кожей увечья. Чувствовал боль, и намного, намного большее, разрывающее душу горе.

— Сестренка, если бы я только знал! — в груди разгорался гнев, — но ты не думай ни о чем, поправляйся. А я. Я найду гаденыша и…

— И что? — встрял Гвидон, — наваляешь ему? Тебе напомнить, как вы вдвоем с Элайджей на нем и царапины не оставили? А что ты сможешь один?

— Плевать, — сказал Сергей поднимаясь. — По ходу дела что-нибудь придумаем. Надо узнать, где остановились музыканты Rasmuse. Думаю, они еще в городе.

— Нет. — Спокойным голосом, не терпящим возражений, отрезал херувим.

— Что значит «нет»? — опешил Сергей. Никогда прежде Гвидон ему ничего не запрещал, — разве ты не должен мне подчиняться?

— Не сейчас. Посмотри на Павла.

Белый горностай метался под ногами, как молния. Пытался дергать за шнурки. Вспрыгивал на кровать Марины. То трясся, смешно поднимая шерсть на загривке, то возвращался к кроссовкам, вставая в стойку суслика, с глазами полными мольбы. Услышав своё имя, хорек принялся крутиться кольцом. Два-три оборота, и в его лапке очередная зеленая пилюля.

— Ну уж нет, — протестующе отмахнулся Сергей. — Я видел достаточно, что вы мне ещё можете показать? Глеб… Мой друг убит. Марину избили до полусмерти. Во всём виноват Лаури, что ещё? И так всё ясно.

— Мы никуда не уйдем, пока ты не досмотришь, — отрезал Гвидон и пошёл под кровать. — Залезай, почти всю пыль ты протер в прошлый раз.

— Но как же Лаури? Он может смыться, пока мы здесь прохлаждаемся.

— Прими пилюлю и полезай под кровать.

И Сергей, томимый желанием бежать навстречу клятому врагу, почему-то подчинился.

— Я знаю! Деточка, я придумала! — кричала в голове немолодая питерская интеллигентка, то есть херувим Маша. — Месть! Вставай, дорогая, мы ещё можем. Ещё не всё, еще не всё! Ты должна отомстить! Мы должны. Иначе всё напрасно. Сама подумай, между вами было столько настоящего, и ты предлагаешь бросить это! Забыть? Простить? Докажи. Докажи им всем, что Глеб погиб за любимую сильную женщину, а не безвольную дешёвку! Была дурой, так хотя бы не подыхай как дура! Отомсти им за него и за себя!!!

— Месть… — безвольно выдохнула Марина.

— Да, мсти! — надрывалась в голове Маша. — Уничтожь их всех! Прикончи виновного! Месть — больше ничего не имеет значения!

— Но ведь… он там, совсем один… Висит.

— ВСТАНЬ! ОТОМСТИ!

Маре почудилась крупица истины в этих словах. И, правда, почему она должна тупо умереть. Месть. И Глебу бы понравилось… Она даже представила, как бы он кивнул, поддерживая её. Взглянула вверх. Глебушек. Сконцентрировалась. Вдохнула сквозь боль в сломанных ребрах. Вместе с болью вернулась острота восприятия. Мир чуть-чуть ожил. А в нём шум. Гул. Рок. Крики. Крики и поп-рок! Мара лениво полоснула лезвием меча по ногам беснующихся подростков, другой рукой вмазала в нос какой-то размалёванной малолетке. Кулак ноет — сломан палец?

— Ладно, повоюем напоследок! — нахмурилась она, почувствовав, как возвращаются силы, — Маша, термальный удар!

Волна адского жара покатилась во все стороны. А за ним коллективный вой. Секундная передышка. Её не пинают — что-то новенькое. Мара поднялась на ноги, ещё раз взглянув на тело любимого, но на сей раз испытала не беспомощное горе, а прилив испепеляющей злости.

— Паша, максимум мощности! — почувствовала, что херувим осуждает — не желает убивать, но решать ей. Паша подчинился.

Клинок в руке засиял холодным белым светом, слегка потрескивая.

— Ну, держитесь! Вы ответите за то, что совершили! — шепнула Мара, выскакивая на театральную площадь, в толпу.

То, что случилось дальше, херувим Павел действительно не одобрил. Показал во сне обрывки, упуская детали, а деталей было много.

Деталей тел и кровь.

Полчаса спустя, уставшая Мара, окружённая штабелями мертвых и полуживых, остановилась. Пот смешался с кровью, свей и чужой. Скольких она прикончила? Так ли важно. Устроенная бойня, ничего не изменила. Как только адреналин отступил, с ним отступила и злость, обнажая в душе зияющую пустоту. Раненные, но живые фанатики тихо постанывали, отползая к мертвым. Воздух по-прежнему вибрировал от грохота музыки, хотя чудилось, что стоны громче.

— А-а-а-а-а!!! — протяжно заорала Мара в ночное небо.

В этот крик она вложила так много, что когда замолчала, почувствовала полное опустошение. Как раз закончилась одна песня, а следующая начаться не успела. Даже раненные заткнулись.

На театральной площади, повисла театральная пауза.

Мара взглянула на экраны. С них на неё взглянул Лаури, улыбнулся. На его шее напряглись жилы, когда он красноречиво провёл по ним большим пальцем. В следующий миг на её шее сомкнулась рука в удушающем захвате. В глазах потемнело, сразу же захотелось вдохнуть.

— Привет, малышка… Ну, и устроила ты тут! — шепнул Лаури в ухо.

— Но как?.. — смогла выдавить она.

— Ха-ха… Ещё не догадалась? –ткнул он в экран, где другой Лаури затянул грустную «Ten black roses». — Какие же вы, выродки, слабые! Ничего не видите дальше своего носа. Фантомы — это моя способность…

Мара не слушала. Она мысленно спорила с Машей. Маша отказывалась, но она настояла. Херувим молнией взмыла вверх, а следом с неба на них, с урчанием разрывая воздух, обрушился «Импульс пламени». Лаури охнул, его волосы тлели, он согнулся вдвое, харкнул кровью, обхватив руками морозный клинок, пронзивший его насквозь. Мара одновременно взмахнула крыльями, сбивая с перьев пламя и вывернула меч в ране.

Не успев отдышаться, краем глаза заметила движение в стороне. Тут и там вставали новые фантомы Лаури. Они двигались не синхронно, с той же грацией оригинала, будто каждый обладал собственным сознанием. Мара укуталась в термальную защиту, ринулась на врагов. С фантомным клонированием она прежде не сталкивалась. Старый Эллин из штаба предупреждал о чем-то таком, но кто его слушал? Глеб. Глеб наверняка слушал.

Она сплюнула соленую слюну. Заорала во всё горло, набирая скорость, побежала, помогая крыльями. Клоны не успевали отскочить. В стороны летели срубленные головы, руки, одного получилось даже разрубить надвое. Мара вспомнила: чем больше копий создаст оригинал, тем меньше сил у них будет. Действительно, псевдо-Лаури казались медлительны — срезать их всех! И чем больше, тем лучше.

Когда Мара прикончила не меньше десятка фальшивок, со свистом хватая воздух, увидела, как в небе ещё дюжина копий образовали подобие боевого клина. Не мешкая Седьмая взмыла ввысь и уже собиралась было рубануть летящего в авангарде, как клоны, дружно ухмыльнувшись, растворились став чёрным дымом. Запахло горелой серой. Музыка стихла. В небе над центром Новосибирска остались только она и подлинный солист Rasmus.

— Скотина, я тебя убью! — крикнула Мара, взмахнув крыльями.

— Не так быстро, Малышка — мило и мерзко хохотнул враг. — Ты забыла? У нас же поминальная месса. Так помянем павших.

Он прижал крылья, спикировав вниз. Мара за ним, следя взглядом, не успела испугаться, как стало поздно.