Но потом все же добавил: мол, Геращенков — не дурак и лишней ответственности на себя брать не будет. В том числе и за гипотетический побег Двуреченского. Согласно протоколу, ответственность за это будут нести те, в чьем времени и ведении находится дезертир.

А Бурлак не сдавался:

— Сан Саныч, ты ж сам понимаешь: дорога длинная, еще минимум две недели куковать на пароходе, плюс не самые благоприятные погодные условия, шторма, качка, «Титаник» на этом же маршруте в прошлом году утонул.

— Не бойся, в этот раз точно не сбежишь, — Монахов сказал это настолько уверенно, что Бурлак даже удивился:

— Это еще почему?

— А потому… Есть у нас и тяжелая артиллерия…

Словами Монахов не ограничился. Вскоре они прибыли на Эллис-Айленд и через дырку в заборе могли лицезреть прелюбопытнейшее действо. Здоровяк с мускулами, как у быка, легко раскидывал по сторонам нескольких мелких людишек, включая офицера иммиграционной службы. И все это походило не то чтобы на драку, а скорее на какой-то цирк, ну или реслинг. Последний уже начал завоевывать мировое признание, хотя до Халка Хогана и Дуэйна Скалы Джонсона[152] было еще далеко.

И вот среди этого хаоса Бурлак вдруг узнал старого знакомого.

— Дуля! — воскликнул он, не в силах сдержать эмоций.

Услышав свое прозвище, здоровяк обернулся. И только тогда получил удар — вероятно, первый за все время драки, да еще и в спину. Зарычав, как лев, он вновь кинулся на тех, кто пытался его успокоить. И никто сейчас им бы не позавидовал.

Да, это был тот самый Дормидонт Лакомкин по кличке Дуля, изначально самый сильный человек в банде Казака, а затем секретный агент Московской сыскной полиции, бок о бок с которым служили во время Романовских торжеств и Монахов, и Ратманов, и Двуреченский. Подбиралась прежняя компания почти что в полном составе, за исключением того, что некоторые из перечисленных делили одно тело на двоих.

Едва сели на пароход, как Монахов передал тело Двуреченского Дуле, сослался на недосып и отправился передохнуть. Впрочем, этого следовало ожидать. Его бесчеловечный график, одновременно на нескольких службах, работающих на разные времена, иного давно бы уже свел в могилу. А этот ограничился непроходящими кругами под глазами да тихим голосом, который, впрочем, многих пробирал до печенок. Что касается сна, кажется, лишь во время трансатлантического перехода офицер охранного отделения, СЭПвВ и один из лидеров партизан времени только и мог отоспаться. Интересно, хотя бы по линии охранки ему дали официальный отпуск? Небось, коллеги потом закидают вопросами: а как там в Америке? Хорошо ли отдохнул? Прислал бы хоть открыточку? А жена с детьми довольны?

Но ничего из этого спросить не получилось. И перед телом Двуреченского, подмяв под себя сразу пару шезлонгов, разлегся гигант Дуля.

— Дормидонт? Много залога за тебя Монахов заплатил?

— Ага, — промычал тот, улыбаясь летнему солнышку.

— Ага — это до пяти тысяч или больше?

— Ага, — был тот же ответ.

— Это поэтому мы плывем домой не в каютах первого или второго классов, а в трюме?

— Может, и поэтому, не могу знать!

Дуля никогда не был особенно словоохотливым. Зато кому угодно умел намять бока. Бурлаку в теле Двуреченского вспомнилось, как в конце прошлого года подручный Казака едва не прикончил его самого, то есть Ратманова. По приказу, конечно, не сам. И даже улыбался, как наивный маленький ребенок, выполняя свою миссию. Дулю невозможно было не любить, это был хороший, добрый человек, почти как Марк Крысобой[153]…

Впрочем, в дальнейшем судьба распорядилась так, что они несколько месяцев прикрывали друг друга во время охранения императорской семьи и даже подружились. Хотя Дуля продолжал молчать и улыбаться, не рассказывая ни о том, что он до сих пор служит Казаку, ни тем более о том, как он связан с эвакуаторами пропавших во времени.

А Бурлак снова пошел в словесную разведку. Других вариантов как-то прояснить свое положение все равно не просматривалось.

Для начала пожаловался на здоровье. Двуреченский оставил ему в наследство не только ответственность за полгода дезертирства, но и больное тело. По эстафете от босяка Гнойного Юре передались и проблемы с пищеварением, и хрипы в легких, и язвы на ногах, не говоря уже о слабом зрении — Ратманов видел значительно лучше!

— Что ты там шебуршишься? — переспросил Дуля, продолжая принимать солнечную ванну.

— Отвернись и заткни уши, — огрызнулся Юра.

Но тут же подумал: «Когда еще, если не сейчас? Представиться Двуреченским, наврать гиганту с три короба, наобещать чего-нибудь и как-нибудь из всего этого выпутаться?»

— Дуля…

— Чего тебе еще?

— Ты ж понимаешь, что я — Двуреченский Викентий Саввич, который из любой ситуации всегда выходит победителем. Мы оба это знаем!

— Ну и? Знаем, и что?

— Монахов не боится, но а ты-то — не боишься, что я опять от вас сбегу?

— Не-а.

— И все?

— Докуда сбежишь-то? Вон туда, на айсберг? — выяснилось, что даже такой «дуболом», как Дуля, наслышан об истории со спасением «Титаника».

Дело в том, что 14 апреля прошлого, то есть 1912 года, «Бирма» была одним из тех судов, которые получили сигнал бедствия с тонущего корабля. Не теряя времени, они развили максимальную скорость, но добрались до места происшествия уже после того, как «Титаник» ушел под воду. Экипаж «Бирмы» предлагал свою помощь и в дальнейшем, в частности хотел передать еду спасенным пассажирам. Однако получил отказ от другого судна, взявшего пострадавших на борт. Зато морякам с «Бирмы» удалось сфотографировать айсберг, с которым предположительно столкнулся «Титаник».

— Ага, — с чем-то согласился Дуля.

— А если Викентий Саввич предложит хорошие деньги за его освобождение, что тогда ответит Дормидонт Лакомкин? — поинтересовался Бурлак.

— Скорее всего, промолчит. Или скажет «ага»… — черт возьми, Дуля просто издевался над ним!

Большую часть оставшегося дня промолчали. Пока совсем уже под вечер насладиться океаном и звездами не вышел Монахов. Сан Саныч чутка отдохнул, однако застарелые круги под глазами так и не рассосались.

Монахов и Дуля легли на шезлонги по сторонам от Бурлака, из-за чего тот снова почувствовал себя арестантом. «Но если вспомнить былые совместные приключения да попробовать заболтать обоих, может, чего и выйдет…» — подумал он.

— А помните, когда возле Суходола Николай Александрович решил сделать непредусмотренную остановку, тут же сбежалась огромная толпа и через нее никак не получалось пробиться?[154]

— А как же? — подхватил Монахов. — Я думал, задавят, царских дочерей так уж точно!

— Было дело, — подтвердил и Лакомкин.

— А потом подлетел ехавший в конце кортежа Двуреченский, быстро оценил ситуацию и скомандовал: «Дуля, проделай коридор к Его Величеству, живо!»

— Да-да, было, — довольно усмехнулся Дормидонт.

— «А Ратманову — вывести царя наружу и доставить к автомобилю!» — вжился в роль Бурлак.

— Да, Дуля тогда «пробил коридор», раскидал зевак, которые плохо стояли, и уже Ратманов под локоть вывел по «коридору» императора… — припомнил Монахов.

— Ну а Викентий Саввич козырнул великим княжнам и твердо сказал: «Ваши высочества, следуйте за мной к мотору и не задерживайтесь!» — договорил Юра и понял, что как будто ляпнул лишнего.

Что Монахов, что Дуля смотрели на него немного странно. А спустя еще пару мгновений дошло и до Бурлака: ведь он рассказывал о Двуреченском — читай, о себе — в третьем лице! Да и о Ратманове тоже. Выглядеть это должно было по меньшей мере необычно. А все потому, что он так и не определился со своей дальнейшей тактикой. И именно сейчас, по-видимому, настал момент, когда нужно было сделать выбор: кто он — Двуреченский или Ратманов, черт подери?!