Скурихин лично вывалил на стол посреди двора содержимое двух мешков и скомандовал:

– Считайте!

Несколько самых грамотных сели в кружок и зашелестели купюрами, зазвенели золотой монетой. Через полчаса они встали и протянули атаману бумажки с записями. Тот сложил их в уме и объявил:

– Триста семь тысяч сто четырнадцать рублей! Вот это да…

После успешного дела в казначействе Ратманова еще сутки держали взаперти, сообразно приказу атамана. Но потом Казак смилостивился. Он вызвал консильери и сказал:

– Можешь свободно выходить, я распорядился.

– Что так? Я доказал свою невиновность?

– Вполне. За вооруженное ограбление, да еще на такую сумму, тебе светит каторга на большой срок. Я справился у адвоката: минимум десятка. Так что мы теперь с тобой связаны даже не одной веревкой, а одной кандальной цепью.

Георгий ухмыльнулся, и не сказать чтобы весело:

– Обрадовали…

– И еще, – продолжил полковник. – Разговорился я тут с одним… Бывший сыскной чиновник, его турнули со службы вместе с Мойсеенко и Рейнботом четыре года назад.

Ратманов тут же вспомнил эту некрасивую историю, о которой читал недавно в газете.

После революции пятого года в Первопрестольной воцарился надворный советник Мойсеенко, ставший в мутное время бунта начальником МСП, то бишь Московской сыскной полиции. Насквозь продажный, он вступил в сговор с ворами. И сыскная сделалась притоном, в котором все решалось за мзду…

А наверху преступной пирамиды стоял сам градоначальник Рейнбот! Кое-как власти выкорчевали эту заразу, прислав Кошко. Однако новому руководителю пришлось заменить практически весь состав сыскного отделения.

– Этот гусь подтвердил твои слова, – продолжил Казак. – Он сообщил, что в полиции действительно имеется запрет для осведов участвовать в активных операциях. И ни один из них не пойдет с наганом грабить казначейство…

– Ага. Кстати, я хотел спросить… – начал попаданец.

Но атаман не дал ему договорить, а выложил на стол толстую пачку кредитных билетов:

– Держи свою долю.

– И сколько тут?

– Двадцать тысяч. Доволен? Или скажешь – мало?

– Нет, что вы, Матвей Иванович. Я бы и на меньшее согласился. Хевра у вас большая, ртов много.

Скурихин смерил его тяжелым взглядом, но потом смягчился:

– Хвалю, здорово сработал. Мои казаки люди решительные, но с мозгами у них недостача. А я один не справляюсь. Ты мне нужен. А нужным людям я плачу щедро. Ты теперь начальник штаба, как и хотел.

– Слушаюсь. Каким будет следующее поручение?

– Поручение простое: лечь на дно. После нашего гранта вся сыскная встала на цирлы. Шарят по Москве, аж треск стоит в фартовом мире. Никаких активных акций минимум месяц.

Ратман положил руку на пачку банкнот:

– Надо запретить ребятам праздновать удачу. Пусть сидят тихо, радуются молча. Легавые сейчас засели по всем шланбоям, публичным домам, кафешантанам. И смотрят, кто сорит деньгами. Столько народу сгорело на этом… Водку, баб – пусть Облезлый наладит их поставку сюда. И лишь проверенных. Среди гулящих сыскные тоже наладили агентуру.

– Верно, – кивнул Скурихин. – Я распоряжусь. Ты тоже осторожничай, деньги в банк не клади.

– У меня металлический шкаф, туда легавые не залезут. Положу основную часть, а маленько оставлю на кармане, – подсчитал он, а потом добавил: – Риту хочу наведать. Соскучился.

– Ты не влюбился ли сдуру? – нахмурился атаман. – Семенная жидкость в голову ударила? В нашем деле это непозволительно.

Консильери вытянулся во фрунт:

– Разрешите идти?

– Иди. Но помни мои слова.

Оказавшись, наконец, без надзора, Георгий вновь поймал «красную шапку» и послал Двуреченскому записку: «Буду сегодня в семь в известном месте». Он очень хотел повидать Риту, но губернского секретаря – не меньше.

Их разговор все откладывался, и в голове попаданца копились вопросы, сводя его с ума. Как вышло, что он здесь, в 1912-м? Как он вернется обратно?

А деньги? Обменять бумажки на золотую монету и – вперед! Двадцать тысяч рублей – это две тысячи золотых червонцев. В эпоху Юры Бурлака каждый стоит у антикваров не меньше пятидесяти тысяч. И сколько это будет в валюте, имеющей законное хождение по территории Российской Федерации? Сто миллионов рублей!

А в ячейке еще и пять тысяч бумажками! Еще двадцать пять лимонов. Итого… где-то в районе полутора миллионов евро. Можно выйти в отставку, купить домик в Гороховце и доживать век в достатке.

Как-то летом Юра Бурлак попал в маленький городок Гороховец, что во Владимирской области. И умилился. Тихая Клязьма, безлюдные улочки, все ходят пешком и здороваются друг с другом. Наверху, на горе, монастырь. Лица у людей спокойные, речь неспешная.

Вдоль речки стоят в ряд домики, от каждого к Клязьме тропинка, и к берегу привязана лодка. Встанешь утром, отчалишь, заякоришься в любимом месте, наловишь плотвичек… А дома жена тебе их пожарит. Чем не жизнь?

С тех пор, когда капитан Бурлак особенно уставал или нервничал, он мысленно переносился туда. И мечтал – не о Кубе, как в фильме «Антикиллер», и не о Париже с Лондоном, а именно о Гороховце…

Куда идти дальше? Что делать? Понятно, что ему позарез нужен Двуреченский. Но пока тот является к Жоре только во сне, реальность нужно менять самостоятельно.

В последнюю их встречу – кстати, как раз во сне Бурлака – чиновник для поручений предлагал попаданцу сходить на премьеру «Прекрасной Люканиды» Владислава Старевича, черно-белой фильмы, которая транслировалась во всех московских электротеатрах. В частности, в Большом Елоховском.

Там же у Ратманова произошла и долгожданная встреча с Ритой. Предстояло не только оценить мощь отечественного синематографа на заре существования последнего, но – что еще важнее – определить статус Риты в сердце Георгия.

До сих пор она занимала там шаткое положение красивой девушки из почти что курортного романа. С одной стороны, почти все вокруг были уверены, что у них большая любовь: от Хряка, готового биться в кровь за свою женщину, до Казака, который увидел в этом риски для дела. С другой стороны, Ратманов встречался с Ритой считаное число раз, а физическая близость между ними вообще была только единожды. Если тогда был не сон…

Да, он симпатизировал ей, но мужчина и женщина даже толком не успели поговорить. Его подкупили ее внешность, шарм, доброта и расположение, которое в какой-то степени спасло ему жизнь. Но он совершенно не знал Риту как человека…

Билеты за рубль в первом ряду, которые разрекламировал Двуреченский, решено было поменять на места в последнем. Вышло вдвое дешевле. Но это, разумеется, не было главной причиной, почему они решили сесть именно туда. Просто нашим героям нужно было уединиться относительно далеко от любопытствующих глаз. Логично, что выбор пал на сегмент зрительного зала, который впоследствии назовут местами для поцелуев.

Когда уселись, Ратманов поинтересовался:

– Хряк что-нибудь сказал?

Рита промолчала, но выражение ее лица в отблесках луча из киноаппарата приобрело недовольный оттенок.

– Мне важно знать, что ты в безопасности, – пояснил Георгий.

– Пришел, уже до этого где-то напился, пытался что-то орать про «Жорку-капорника», хотел близости, я отказала, – нехотя вспомнила Рита.

– Так он это не оставит…

– А я ему и не принадлежу.

– Он думает иначе…

– Знаешь что, у нас двадцатый век на дворе, в Финляндском княжестве женщины уже получили право голоса! Так почему я должна слушать какого-то бандита?!

– Тише… Ты сейчас про меня?

Рита улыбнулась:

– Я сейчас про него. Мне все равно, что он там себе думает. Я свободная, ты свободный, мы можем строить свою жизнь как пожелаем!

Ратманов мог бы и возразить. Но на этом месте их прервали.