Однако Штемпель и Монахов не спешили поддержать его в этом.

— Два казака обращают свое оружие против мирных… А рядом Казак, он же Матвей Иванович Скурихин, улыбается с трибуны… — проговорил Георгий то, что не решались произнести вслух другие.

— Как это понимать? — вдруг вскинулся барон.

— Так, как я и сказал, Борис Александрович.

— Прежде чем допускать подобные обвинения, несколько раз стоит подумать! — вдруг отчитал его Штемпель.

— Борис Александрович, — вмешался в разговор уже Монахов. — День был длинный. Все устали. Пойдемте уже домой!

— Вы — домой, а мне еще в сыскное, — заметил Жора.

На том и порешили. Однако Георгий запомнил, что коллеги не очень-то горят желанием искать, возможно, главное звено в этом деле.

Отчитавшись перед Кошко — особенно Аркадия Францевича интересовало, как ведут себя заклятые коллеги — конкуренты из других правоохранительных ведомств, Ратманов вновь нашел время перекинуться парой слов с дамочкой из канцелярии. Звали ее Софья, и она активно делилась с попаданцем слухами и сплетнями о работе полиции начала XX века.

— Двуреченский — тот еще щеголь, — говорила она. — Все барышни из управления — его!

— А ты?

— Не нравится он мне. Когда смотрит, будто раздевает!

— Кто? Двуреченский? — удивился Георгий.

— Двуреченский, Двуреченский… Только раздевает не в том понимании, в каком вы подумали.

— А в каком я подумал?

— Знаю я в каком. А в том, что будто просвечивает тебя всю, будто лучом рентгена прожигает, и ничего-то от него не укроется!

— Вот оно как.

— Кстати, читали сегодняшний «Московский листок»? — резко сменила тему Софья и стала еще серьезнее.

— Я такое не читаю, — соврал Ратманов, вспомнив о неприятном Кисловском, который там работал.

Но дамочка уже протянула ему газету, ткнув красивым пальчиком в нужное место.

«…Благодаря коллежскому секретарю Георгию Константиновичу… не секретарю, а асессору, снова врет… — прочитал он про себя. — Удалось засадить в Бутырскую тюрьму ни в чем не повинных людей. Вся их вина заключалась только в том, что они перешли дорогу Ратманову…»

Жора вздохнул. А потом опустил палец еще ниже. Оттуда улыбался с фотографии Казак, он же Матвей Иванович Скурихин. Рядом статья от вездесущего Кисловского информировала, что «по совокупности заслуг» офицеру вручили очередной орден, на этот раз Святого Владимира второй степени. И поздравлял Казака в Кремле еще один участник следственной группы по делу о покушении на Его Величество, вице-губернатор Москвы Устинов.

— М-да… — протянул Георгий.

А следом услышал:

— Ратманов, зайди ко мне! — это был Кошко, который тоже задержался на службе.

Первым делом Аркадий Францевич плотно закрыл за своим помощником дверь. А потом резко ткнул в него пальцем, чего прежде себе не позволял никогда.

— Еще раз увижу, что ты обсуждаешь эти вещи с кем-то кроме меня, рассчитаю! — сказал он.

Георгий еще не понимал, в чем, собственно, дело, но благоразумно решил промолчать. Кошко заметил это и несколько успокоился:

— Казак… Спросил бы сначала меня… И надеюсь, ты осознаешь, что этот разговор должен остаться только между нами?.. Тот человек, которого ты называешь Казаком, — очень сильная фигура. Не твоего уровня и не моего. Да, ты давно его знаешь. Но сейчас у него какие-то дела и с градоначальством, и с фон Штемпелем. У него высокопоставленные покровители в столице. Он на «ты» с Джунковским и за руку здоровается с министром двора Фредериксом. Просто так его допросить нельзя. Чтобы сделать это, нужны неопровержимые доказательства вины. Они у тебя есть?

Жора покачал головой.

— В этой игре, Георгий, мы всего лишь пешки, помни об этом. И больше не будем возвращаться к этому разговору, если только не найдешь неопровержимых доказательств. Свободен!

Очередная ночка выдалась неспокойной. Ратманов до утра не сомкнул глаз. Все представлял себя пешкой в большой партии между некими высокопоставленными путешественниками во времени. А Каллистрат впервые не ночевал дома, оставив записку, где пятью словами малограмотно объяснял: «У родне. На время. Калистрат».

Утром, когда Георгий, вопреки уже заведенной слугой привычке, пошел самостоятельно готовить себе завтрак, в дверь квартиры постучали. На пороге стоял Тищенко. Но от прежней напыщенной самоуверенности и улыбки в пол-лица не осталось и следа.

— Ратманов, ты должен немедленно поехать в управление, — сообщил он.

— Я и так туда собираюсь. Что случилось?

— Дело касается тебя. Новгородцев и все другие твои прежние соседи дали одинаковые показания.

Георгий смолчал. И, оставив остывать завтрак, вышел вслед за Тищенко.

Пока ехали до управления, все молчали. В голове Ратманова крутились мысли о том, что, возможно, Новгородцев подкупил соседей, чтобы те дали показания против Георгия. Но где он взял столько денег? И зачем? И за какую же сумму все эти люди оказались готовы принять участие в откровенной авантюре?

Когда он, наконец, добрался до МСП, его встретил встревоженный Кошко.

— Ратманов, — сказал он при Тищенко, — я вынужден отстранить вас от расследований, в которых вы участвовали до сих пор.

Георгий молча кивнул.

— И вам необходимо будет пройти допрос о событиях двадцать седьмого мая…

Жора почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Но так же молча кивнул.

— Вас ждут в соседнем кабинете. Все, свободны!

В комнате для допросов Ратманова встречал уже не Тищенко, а неизвестный господин из столицы:

— Скляров Павел Иванович, Дворцовая полиция, — представился он. — Во время торжеств, посвященных юбилею правящего дома, был в длительной командировке за границей… Но давайте к делу. Мне нужны исчерпывающие показания о том, что вы делали, что видели, как поступали во время известных событий. И чем подробнее вы обо всем расскажете, тем лучше.

— Я уже давал показания по поводу.

— А вы еще раз дайте! — прервал его господин из Санкт-Петербурга.

— Хорошо. Что вы хотите услышать?

Следом Ратманов повторил свой прежний рассказ о предотвращенном покушении на царя. Опуская, естественно, подробности, связанные с попаданчеством и тем, что один из предполагаемых террористов направлял винтовку на самого Георгия. Поэтому показания вышли сколь непротиворечивыми, столь и обтекаемыми.

А когда все закончилось, Жора различил на соседнем столе «Московский листок». В очередной серии своего журналистского расследования Кисловский подвергал сомнению свои же прежние тезисы о героизме «простого полицейского Георгия Ратманова» и выдвигал новую версию — что «тот был с заговорщиками заодно»!

Лишь выйдя из сыскного, герой газетных публикаций мог хоть немного дать волю эмоциям. Отличника боевой и политической подготовки Юру Бурлака в теле бывшего налетчика Ратманова охватила паника.

Возможно, Кисловский был кем-то подкуплен. Или обиделся на Георгия за то, что тот не желает с ним общаться в последнее время. Но что-то подсказывало попаданцу, что это не просто случайность, а звенья одной цепи. Ведь помимо газетчика подкупленными виделись и все — вообще все! — соседи Ратманова по прежней квартире. Георгий понимал, что за этим стоит нечто большее, чем просто происки врагов. Возможно, недоброжелатели желали вступить с ним в финальную схватку.

При этом Ратманов-Бурлак никому не мог сказать всей правды: о подозрениях в отношении Казака, о своей охоте за партизанами времени и агентами Службы их эвакуации… Настолько доверенных лиц в прошлом, каким когда-то был для него Двуреченский, больше не наблюдалось. И вот вчерашний герой нации, Спаситель Царя и Отечества уже сам оказался в центре подозрений. Даже в родном управлении с ним лишний раз предпочитали не заговаривать сослуживцы. Он чувствовал, что становится изгоем. Его жизнь вновь превратилась в игру, ставки в которой представлялись слишком высокими.