– Ладно, что-то мы заболтались с тобой. Бывай!

С этими словами Двуреченский без лишних сантиментов спустил курок. Раздался выстрел. И Бурлак почувствовал себя убитым…

Глаза застилала кровь. Изображение поплыло. Сознание поднялось над телом и вылетело в форточку.

Юра очнулся в своей комнате в «меблированных апартаментах». Как водится при подобных просыпаниях, со лба крупными каплями стекал пот. Плюс одышка. Понадобилось еще с полминуты, чтобы восстановить нормальное дыхание. Ночной кошмар, как он есть.

Юра огляделся. Была настоящая ночь. Улицы Москвы начала ХХ века не подсвечивались, витрины и рекламные щиты призывно не горели, Останкинская башня, которую еще не построили, не переливалась всеми цветами радуги. Поэтому, несмотря на приоткрытое окно, Бурлак-Ратманов лежал почти в кромешной темноте.

Но, как в фильмах про мастеров восточных боевых искусств, – необязательно видеть, чтобы понимать, что происходит вокруг. Опер явственно почувствовал чье-то присутствие. Этот кто-то был в его комнате и сидел на единственном стуле в противоположном от него углу.

Постепенно вырисовывался и силуэт незнакомца или незнакомки. Женский. И уже довольно знакомый. В углу спартанского холостяцкого жилища – за неимением достоверных данных о собственном будущем Ратманов снимал пока только такое жилье – сидела Рита.

Нагая и прекрасная. Опасная, как смерть, и манящая, как жизнь. Как награда за беспрецедентные переживания последних дней и непонятки на личном фронте последних лет. Или как черная метка, выданная ему Хряком. Это смотря как посмотреть.

Ратманов инстинктивно – профдеформация – потрогал постель рядом с собой. По смятой простыне и еще теплому следу от тела можно было предположить, что Рита уже была здесь.

Почувствовав, что он проснулся, женщина тоже подалась вперед. А хмурый опер и несгибаемый бандит растаял и без раздумий принял ее в свои объятия. Даже сам от себя не ожидал. Тюфяк. Тряпка. Рохля. Мямля. Можно было вспомнить множество подобных оскорблений и адресовать их самому себе. Но Бурлаку в кои-то веки захотелось обычного человеческого счастья. И в кои-то веки, не просчитывая свои действия на несколько ходов вперед, он просто поддался чувству.

Так хорошо ему не было уже очень и очень давно. Или ЕЩЕ не будет лет этак девяносто восемь…

Бурлак снова проснулся. Ощупал постель. Никакой Риты не было и в помине. Он уже стал привыкать и к путешествиям во времени, и к провалам в памяти. Хотя был бы сейчас в Москве, в смысле – в той, настоящей, послереволюционной, возможно, дошел бы даже до мозгоправа. Петька, напарник, в последнее время буквально прописался у одного психолога. Или психиатра. Или психотерапевта. Один хрен. И только Бурлак до сих пор считал себя нормальным, открыто насмехался над напарником и даже проводил с ним дружеские воспитательные беседы.

Хотя какой же он нормальный, если с ним происходит все это?! Когда он в прошлом встречается с понравившейся женщиной, надеясь, что в будущем это не будет считаться изменой. Когда не может контролировать происходящее даже в собственной голове, отличить сон от яви и видит сны внутри сна, если считать все события в прошлом большой иллюзией…

Бурлак-Ратманов присел, чтобы попить воды. И снова испытал это чувство. В комнате определенно кто-то был. И этот кто-то уже не был Ритой. Хотя сидел на ее месте на единственном стуле у двери.

Еще несколько мгновений, которые могли бы показаться вечностью, Ратманов и его таинственный соглядатай играли в кошки-мышки, ну или в прятки, после чего в комнате зажегся яркий свет.

Перед Георгием, перекрывая единственный путь к отступлению, сидел Казак. Настоящий. Без киношного шрама, который блестит на солнце. Но с настоящим рваным рассечением, действительно обезобразившим всю правую половину его лица.

Также в непрошеном госте можно было узнать и спутника артистки Веры Холодной. Таким образом догадка бывшего опера о проверке, устроенной ему негостеприимной бандой, полностью подтвердилась.

– Доброй ночи, – поприветствовал его атаман, пока Георгий еще моргал от неожиданно включенного электрического освещения.

– Доброй.

– Полагаю, представляться не нужно. Но я все же представлюсь. Скурихин Матвей Иванович, полковник Уссурийского казачьего войска, участник Англо-бурской войны, похода в Китай, Русско-японской войны и первой Балканской.

– Наслышан о вас.

– А я изучал вас в ресторане у Крынкина. Вы вели себя смело, если не сказать вызывающе.

– Спасибо.

– Это не комплимент. На самом деле мне не так уж и нужны те деньги, о которых вы говорили моему есаулу. Денег достаточно. Но мне нужны люди. В особенности обладающие качествами, подобными вашим. Поэтому я принимаю ваше предложение о сотрудничестве. Давайте поговорим. Мы действительно наделали много ошибок при нападении на Безенсона. Интересно послушать ваше мнение на этот счет. Итак?

Георгий сел поудобнее и задумался: с какой ошибки начать? Он понимал, что оттого, насколько он окажется убедительным, зависит многое. Возможно, даже его жизнь.

– Первая и главная – слабый кадр ваших людей. Идея с переброской саквояжа через забор неплоха. Но как же было не проверить местность?

– Согласен, но это лежит на поверхности, – махнул рукой Скурихин. – Удивите меня чем-нибудь более содержательным. Ну? Или нечем и весь ваш гонор ничего не стоит?

– Вторая ошибка – нападал один человек. А там банкир, служащий и извозчик. Трое! Надо было взять помощника и, к примеру, бросить служащему табаку в глаза. Хрен бы он после этого погнался за налетчиком. И уж точно не опознал бы его.

– Ну, уже лучше… – одобрил полковник. – А третья?

– Я бы подвел своего извозчика.

– Чужое лицо? – скривился атаман. – Привратник не посадил бы хозяина с суммой в пролетку к незнакомому человеку. Я думал об этом и отказался.

Попаданец возразил:

– Можно было сделать тоньше. Привратник подозвал бы старого проверенного ваньку, заранее подготовленного. Тот подкатил уже к конторе, как вдруг подлетает ваш лихач в красивом экипаже на дутиках. И начинает спорить с артельщиком: барин, я же лучше этого сермяги, садись ко мне, мигом довезу хоть на край света! Ругань, спор, обиды и толкотня. А пока все собачатся, выскакивает ваш боец, швыряет табак в глаза хозяину и привратнику, вырывает саквояж, прыгает к лихачу – и дело в шляпе. Потерпевшие потрут глаза, никаких примет вспомнить не смогут, и деньги сразу у вас, а не за забором в руках у придурковатого парнишки…

Скурихин откинулся назад и некоторое время разглядывал собеседника. Потом скупо выдавил:

– Так могло бы выйти.

А подумав, добавил:

– Неплохо соображаешь. Воевал? Мыслишь почти как военный человек.

– Ну, бывал в переплетах, – уклончиво ответил бывший капитан полиции. – А думать – занятие полезное, думать я люблю. И вообще, сдается мне, вам нужен такой, как я. Вы – атаман, командир, у вас воля и власть. Но нужен еще и начальник штаба, который планирует, предлагает, спорит, когда надо. А вы утверждаете или отклоняете его предложения. Тогда акции станут умнее и, как следствие, удачливее.

Оба помолчали. Потом Георгий спросил:

– Так что с деньгами?

– Оставьте их себе.

– Все?

– Все.

– И что же мне предстоит делать?

– Пройти проверку.

– Хм… Меня вывезут в лес и дадут пострелять по мишеням? – Ратман попытался пошутить, но сам же понял, что у него не получилось.

– С вами свяжутся.

С этими словами настоящий Казак выключил свет и быстро вышел за дверь.

Все развивалось настолько стремительно и неестественно, что Георгий даже не стал глубоко анализировать ситуацию. Во всяком случае отложил это до утра. А пока поймал себя лишь на одной дурацкой мысли – а он входную дверь вообще запирал?..

Утром посыльный вручил Ратманову письмо в коричневом конверте. Там была всего одна фраза: «Андроновка, постоялый двор Логинова, сегодня в шесть пополудни». Казак вызывал его на встречу, теперь уже на своей территории.