Она переделывает его под себя быстрее, чем другие успевают дать ему имя.

— Вы только приехали, — тихо сказал он.

— Именно. Значит, и объяснять, почему здесь теперь не тухлая тишина, а аптека, будет проще сразу.

Нора закашлялась за ширмой, и разговор оборвался работой.

Ещё два часа Бранное кипело.

Женщины шли в дом одна за другой. Сначала “только показать ребёнка”. Потом “спросить про кашель”. Потом “раз уж тут миледи смотрит, не взглянет ли на старика”. Староста приволок список дворов. Марушка привела ту самую роженицу после плохой крови. Дара вывернула кухню наизнанку и устроила такой порядок в котлах, что две местные поварихи чуть не плакали от оскорбления и уважения одновременно.

К полуночи старая малая часовня уже стояла открытой.

Не чистой — до чистоты там было ещё далеко. Но живой.

Каменный пол промели. Лавки вынесли. Старый алтарный стол отодвинули к стене и накрыли полотном под бинты и травы. В нишах поставили лампы. В боковой пристройке Марта уже развесила первые пучки. В углу Дара приказала сложить мешки с крупой и солью, чтобы всё нужное было рядом. Лайм притащил из конюшни две добротные доски и соорудил широкую скамью под осмотры.

Алина вошла туда уже под утро.

И на секунду просто остановилась.

Часовня пахла камнем, полынью, горячей водой, свежим деревом и будущим.

Не роскошью.

Не безопасностью.

Своим делом.

На стене ещё темнел старый, стёртый символ какого-то местного святого. Под ним уже стояли её склянки, Мартин нож, Дарин медный половник и две миски для отваров.

Смешно.

Нелепо.

И очень правильно.

— Ну? — спросила Марта, отряхивая руки. — Похожа на твою аптека?

Алина улыбнулась.

По-настоящему. Впервые за длинный, выматывающий день.

— Пока похожа на место, где нормальные люди будут спотыкаться о котлы и лечиться вопреки всему.

— Значит, удачно.

Мира поставила на подоконник последнюю банку и сказала почти шёпотом, будто боялась сглазить:

— Люди уже спрашивали, можно ли утром прийти не только за осмотром, но и купить травы в запас. Для детей. Для кашля. Для живота.

Вот и всё.

Лавка родилась ещё до вывески.

Потому что беда всегда быстрее понимает, где есть шанс.

— Можно, — ответила Алина. — Но не просто “травы”. По записи. Кто, от чего, кому, как давать. Если кто-нибудь здесь у меня угробит младенца тройной дозой только потому, что “так соседка сказала”, я их всех лично прокляну.

Дара от души расхохоталась.

— Вот теперь уже точно наша.

И именно в эту минуту в дверях часовни появился Рейнар.

Не шумно.

Как всегда.

Но пространство тут же стало другим.

Он оглядел часовню — пустые лавки, столы, лампы, пучки трав, котлы, людей, работавших так, словно это место существовало давно и только ждало, когда его назовут правильным именем.

Потом посмотрел на Алину.

Долго.

Слишком.

И в этом взгляде было уже не просто уважение.

Не просто интерес.

Почти гордость.

Опасное мужское чувство, когда сильный мужчина видит силу, к которой начинает внутренне приписывать себя.

Очень, очень плохо.

— Милорд, — сухо сказала Марта, спасая всех от лишней тишины. — Если пришли запрещать, опоздали. Мы уже развернулись.

Уголок его рта дрогнул.

— Вижу.

Он прошёл внутрь, остановился возле старого алтарного стола, на котором теперь лежали её записи.

— Значит, это и будет ваше место? — спросил он.

— Одно из, — ответила Алина. — Домом я тоже собираюсь заняться. Если ваши люди перестанут воровать амбары быстрее, чем я их считаю.

— Мои?

— Ваши по имени, мои по головной боли.

Его взгляд скользнул по её лицу. Усталость, синяк, прилипшая к виску прядь, пятно травяного настоя на рукаве. И почему-то именно от этого взгляда вдруг стало жарко сильнее, чем от всех печей Бранного.

Проклятье.

— Люди уже идут к вам, — сказал он.

— Да.

— Быстро.

— Им плохо. Плохо всегда ускоряет доверие.

— Или зависимость.

Вот.

Не просто наблюдение.

Проверка.

Алина подняла подбородок.

— Если вы сейчас собираетесь ревновать меня к местным детям, кашлю и полынной мази, то это будет самый странный разговор в моей жизни.

Марта поперхнулась смешком.

Мира уткнулась в банку.

Дара вообще отвернулась к котлу, но плечи у неё дрогнули.

Рейнар молчал секунду дольше, чем нужно.

Потом подошёл ближе.

Не вплотную.

Но уже достаточно, чтобы его голос, когда он заговорил, услышала только она.

— Я не ревную, — сказал он тихо.

Ложь.

Очень аккуратная.

Очень мужская.

И оттого почти смешная.

— Тогда что? — так же тихо спросила Алина.

Он посмотрел не на людей, не на часовню, не на банки.

Прямо ей в глаза.

— Я вижу, как легко они начнут считать вас своей.

У неё на секунду перехватило дыхание.

Потому что ответ тоже был не про аптеку.

Совсем не про аптеку.

— Это проблема? — спросила она.

Пауза.

Очень короткая.

Очень живая.

— Может стать, — ответил Рейнар.

И вот это уже было слишком.

Слишком близко к признанию.

Слишком неосторожно.

Слишком для них.

Алина отвела взгляд первой.

Потому что иначе либо ответила бы что-то ещё хуже, либо сделала бы глупость прямо в часовне, полной людей, трав и котлов.

Работа спасла снова.

Как всегда.

В часовню вошла Марушка с двумя женщинами и мальчиком лет десяти, у которого опухла щека так, что один глаз почти заплыл.

— Миледи, — сказала она быстро, — этот с зубом с ночи орёт. Мать уже думает, не сглазили ли.

Алина сразу шагнула к столу.

— Сюда. Сажайте.

Мальчик плакал сквозь злость и стыд. Щека горячая, десна распухшая, запах гнили изо рта — всё ясно. Не сглазили. Запустили.

— Мира, горячая вода. Дара, соль. Марта, у тебя есть гвоздичник или что-то похожее?

— Есть, — буркнула та уже на ходу.

Алина закатала рукава.

Часовня окончательно стала лечебницей.

Женщины за дверью уже перешёптывались не “жива ли новая хозяйка”, а “говорят, миледи сама смотрит зубы”, “и травы даёт”, “и за приём не требует монет с тех, у кого дети”.

Любимица местных, подумала бы столичная дура как что-то милое.

Нет.

Не любимица.

Нужный человек.

А это гораздо крепче.

Когда к середине утра толпа у старой часовни стала такой, что Тарр сам выставил двух стражей не для охраны от нападения, а чтобы люди не лезли внутрь разом, Алина поняла: линия уже пошла дальше неё.

Дом, который должен был стать ссылкой, начал собираться вокруг неё как вокруг новой опоры.

Больные шли. Женщины шли. Мужики сперва делали вид, будто привели “бабу с дитём”, а потом сами задерживались спросить про кашель, желудок, гнилой палец или сустав после падения.

К полудню часовню уже называли не часовней.

Аптекой у старого креста.

И это было почти смешно быстро.

Почти.

Если бы не то, что в каждой новой благодарности, в каждом взгляде, в каждом “спаси вас боги, миледи” было ещё и другое.

След.

По которому враг сможет найти её теперь ещё легче.

Она поняла это в тот момент, когда увидела на дальнем краю площади у часовни незнакомую женщину в тёмном платке.

Не местную.

Слишком прямая спина. Слишком чистые ботинки. Слишком пристальный взгляд.

Женщина не подошла ближе. Не попросила трав. Не привела ребёнка.

Просто постояла в толпе, посмотрела, как Алина принимает людей, записывает, приказывает, и так же тихо ушла.

Алина не показала, что заметила.

Только сказала Тарру, когда он подошёл к дверям часовни к обеду:

— У нас уже не просто очередь за травами.

Он проследил за её взглядом.

Опоздал на пару секунд.

Женщина исчезла.

— Видели? — спросил он.

— Да.

— Чья?

— Пока ничья. Но слишком чистая для этой грязи.