Потом, увидев его, она сжалась ещё сильнее.

Плохо.

Очень.

Не потому, что боялась его как мужчину.

Потому, что, видимо, имя Вэрн для неё уже давно было частью клетки.

— Как вас зовут? — спросила Алина.

Губы у женщины дрогнули.

— Нора.

Не Илара.

Ладно.

Но живая нитка всё равно.

Алина коснулась её лба. Горячка слабая, но есть. Кожа сухая. Пульс на шее быстрый, неровный. Недоедание, обезвоживание, седативные смеси, возможно, побои. И ещё — запущенный кашель в груди. Если держали в холоде, неудивительно.

— Когда вы ели? — спросила она.

Нора моргнула.

Вопрос, похоже, удивил больше, чем сам факт спасения.

— Не знаю…

— Пили?

Женщина качнула головой в сторону кружки:

— Когда дают…

— Что дают кроме воды?

Марта уже нюхала миску на столике.

— И сюда ту же дрянь носили, — сказала она мрачно. — Слабую. Чтоб не орала, не бежала и руки дрожали.

Нора вздрогнула от её голоса.

— Я не кричала, — прошептала она сразу. — Я правда не кричала…

Алина повернула голову к Рейнару:

— Тёплый бульон. Одеяла. И никого лишнего.

Он уже отдавал приказ Тарру без повторов.

Хорошо.

Очень.

— Нора, — снова тихо сказала Алина, — вы давно здесь?

Женщина долго молчала. Потом губы её задрожали сильнее.

— С осени… нет… раньше… как снег ещё не лёг… я не знаю…

Осень.

Значит, очень давно.

Проклятье.

— Кто вас тут держал?

Нора судорожно сглотнула. Посмотрела не на неё — на дверь. На тёмный коридор за спинами мужчин.

Страх не уходил даже сейчас.

— Женщина… — выдохнула она. — Не хозяйка. Но все слушались. А потом уже её люди.

Слишком знакомо.

— В вуали? — спросила Алина.

Женщина зажмурилась. Из-под век тут же выдавились слёзы.

— Иногда… да…

— Илара Арден была здесь?

Вот это сработало.

Нора открыла глаза резко. Уставилась на Алину так, будто только сейчас поняла, что с ней говорят не о ней самой.

— Леди Илара… — шёпотом произнесла она. — Была. Недолго. Потом её увезли.

Сердце Алины ударило сильнее.

— Куда?

— Не знаю… клянусь… слышала только… “ниже по реке”… “пока милорд не начал искать”… — Нора задохнулась кашлем. — Я ничего не видела, мне завязывали глаза…

Рейнар шагнул в комнату так резко, что Тарр повернул голову сразу, готовый, кажется, хватать неведомого врага за горло прямо из воздуха.

— Кто сказал про меня? — спросил он.

Плохой вопрос.

Слишком мужской. Слишком прямой.

Нора зажалась обратно в угол, будто от одного его голоса стены снова стали тюрьмой.

Алина вскинула руку, не оборачиваясь:

— Назад.

В комнате стало тихо.

Очень.

Она сама поняла только через секунду, что только что остановила генерала этим тоном.

Опасная привычка.

Но Рейнар, к её удивлению, действительно остановился.

Всего в одном шаге.

Не ушёл.

Но дал ей говорить первой.

Вот это — ещё опаснее.

Алина снова повернулась к Норе.

— Меня слушайте. Только меня. Кто приносил вам еду?

— Пирс… иногда Аста… из швейных… иногда тот, седой, с ключами…

Шевьен побледнел за дверью так сильно, что даже Лайм перестал скрывать к нему презрение.

— А кто бил? — тихо спросила Алина.

Нора замолчала.

Надолго.

Потом выдохнула так тихо, что слышно было лишь потому, что в комнате все перестали дышать:

— Та, что носила кольцо с чёрным камнем.

Вот и ещё один круг.

Слишком плотный.

Слишком один и тот же.

Бульон принесли быстро. Одеяла — тоже. Марта сама проверила первую кружку и только потом дала Норе. Женщина пила так жадно и при этом испуганно, будто вода могла в любую секунду опять стать приказом.

Когда её вынесли из северного крыла в малую комнату рядом с большой залой, жизнь Бранного будто резко перестроилась вокруг нового центра.

Уже не только голод и больные дети.

Тюрьма в доме.

Живая свидетельница.

Илара, которую держали здесь и увезли дальше по реке.

Алина стояла в бывшей малой гостиной, которую за полчаса превратили в смотровую: стол, лавка, котёл с горячей водой, две лампы, Мартины мешочки, Дарин мат с кухни, Мира с вытаращенными глазами и совершенно собранными руками.

— Полотно, — сказала Алина.

Мира подала.

— Ножницы.

Подала.

— Соль в тёплую воду. И если кто-то сунется с вопросом “может, потом”, я его убью раньше, чем Нора успеет кашлянуть.

Дара из угла уважительно кивнула:

— Вот теперь уже похоже на настоящую хозяйку.

Алина не ответила. Потому что была права. Потому что руки уже делали своё — снимали грязные тряпки, проверяли синяки, слушали грудь, ощупывали запястья, считали следы старых уколов и совсем новые следы голода.

Нору держали грамотно.

Не так, чтобы она умерла быстро.

Так, чтобы она не была годна к бегству, ясной речи и сопротивлению.

Седативные смеси малыми дозами. Холод. Недоедание. Иногда побои. Иногда запугивание. И, судя по следам на внутренней стороне локтя, ей периодически пускали что-то через иглу или тонкий шип.

Медицинская линия опять переплеталась с магической.

Очень не нравилось Алине это всё больше.

— У неё лёгкие уже пошли вниз, — тихо сказала она Марте. — Если не прогреть и не вытянуть кашель, схватит воспаление.

— И кишки пустые, — буркнула та. — На одном страхе и воде тут даже ведьма не выстоит.

— Значит, сначала бульон, потом овсянка, потом отвар на грудь. И никакого молока, если вы тут в деревнях так любите пихать его во всё подряд.

Из-за ширмы донёсся низкий голос Рейнара:

— Можно?

Она обернулась. Он стоял в дверях. Уже без плаща. С тем самым лицом, на котором ничего лишнего, кроме слишком внимательного взгляда.

— Если не начнёте рычать на полудохлую женщину, — ответила Алина.

Он зашёл.

Тихо. Для такого большого мужчины почти противоестественно тихо.

Нора уже не шарахнулась, как в северном крыле. Хорошо. Значит, горячая вода, свет и отсутствие стены за спиной иногда делают чудеса быстрее магии.

Рейнар остановился у стола.

Посмотрел на неё. На открытый короб с инструментами. На Нору. На Миру, которая уже подавала так, будто годами жила в такой лечебнице.

— Вы быстро разворачиваетесь, — сказал он.

— Я же говорила, что везу с собой не платья.

Уголок его рта дрогнул.

Очень кратко.

— И где вы собираетесь держать это всё дальше? В моей гостиной?

Вот оно.

Микроповорот, которого она не ждала так рано, но который уже успел дозреть.

Алина выпрямилась, оглядела комнату, коридор, лестницу к часовне через боковое окно и вдруг увидела решение настолько ясно, что даже усталость на секунду отступила.

— Нет, — сказала она. — У старой часовни.

Марта подняла голову от ступки.

— Что?

— Аптека. Лечебница. Травная лавка. Не для торговли лентами, а для того, чтобы у меня был узел здесь, в доме, рядом с деревнями и подальше от шевьеновских ключей. Часовня пустая?

Лайм, маячивший в дверях, ответил первым:

— Малую давно не служат, миледи. Старая. Камень крепкий, крыша цела. Сбоку пристройка для свечей да кладовая.

Дара сразу фыркнула:

— Идеально. Будет где сушить травы и ставить котёл, чтоб благородным нос не морщило в жилых покоях.

Марта уже кивала.

— А часовня — место, куда люди идут сами. Даже дуры. Даже гордые. Даже те, кто к госпоже в дом боится.

Вот так.

Сошлось.

— Завтра утром, — сказала Алина. — Часовню открыть, вычистить, лавки вынести, столы втащить, пристройку под сушку и запасы. Над входом — не молитву, а доску с часами приёма. И ещё одну — что воду надо кипятить, а детей с кашлем тащить раньше, чем они синеют.

Рейнар смотрел на неё так, будто в этой минуте окончательно понял что-то, что и сам уже давно подозревал.

Что она не просто выживает в новом месте.