Вот и вся медицина.

Понятно.

Прекрасно.

Алина медленно подняла взгляд на Рейнара.

— И вы хотели, чтобы я ехала сюда как на покой.

— Я хотел, чтобы вы получили свой дом, — спокойно ответил он. — О том, что дом в таком виде, я знал не всё.

— Теперь знаете.

— Теперь вижу.

И это опять прозвучало так, что спорить стало труднее.

Проклятье.

Потому что да — он действительно теперь видел. И не отворачивался.

— Мои комнаты? — спросила она.

Шевьен уже открыл рот, но Рейнар сказал раньше:

— Нет. Сначала лекарский флигель.

Вот теперь Алина посмотрела на него по-настоящему.

Он стоял в зале Бранного, среди сквозняков, запустения, воняющей капусты и оседающего с плаща снега — и вместо того, чтобы отправить её наверх “отдыхать как леди”, сам повернул туда, куда повернула бы она.

Это было не про нежность.

Хуже.

Про точность.

Про то, как быстро он уже начал понимать её логику.

И именно поэтому отозвалось внутри так опасно.

— Хорошо, — сказала она.

Лекарский флигель оказался за садом.

Старый, низкий, с провалившейся в одном углу крышей и выбитым фонарём у двери. Замок на входе был свежий. Не старый. Не забытый.

Вот это уже интересно.

— Кто запер? — спросила Алина.

Шевьен стоял мрачный, как ноябрь.

— Я, миледи. После смерти лекаря. Чтоб дети не лазили и травы не растащили.

— А ключ?

Он протянул связку слишком быстро.

Боится.

Очень.

Дверь открылась с трудом. Сначала не пустила, будто сама не хотела впускать свет, потом скрипнула и сдалась.

Внутри пахло пылью, мышами и тем самым, неуловимо сладким, что она уже слишком хорошо научилась узнавать за эти недели.

Травы.

Сиропы.

Что-то на грани лекарства и подчинения.

Алина вошла первой.

Полки вдоль стен. Стол. Узкая койка. Шкаф с разбитыми склянками. Пучки высохшей мяты. Пустые банки. Идеальный хаос места, которое бросили не внезапно — после тщательной чистки.

Слишком чисто.

Она подошла к столу, провела пальцем по поверхности.

Пыль — только сверху. В ящике снизу чище.

Открыла.

Пусто.

Нет, не совсем.

На дне — тонкий след чёрной пудры.

— Марта, — позвала Алина.

Старая женщина шагнула к столу, понюхала воздух, потом кончиком ногтя собрала крупинку.

Лицо её стало жёстче.

— Не местное, — сказала она тихо. — И не честное.

— Вейра?

— Может быть. Или кто-то из её рук.

Рейнар стоял у двери. Не мешал. Смотрел.

— Здесь держали что-то сильнее обычных трав, — сказала Алина. — И недавно.

Шевьен побледнел:

— Я не...

— Замолчите, — оборвала она. — Когда понадобится услышать враньё, я позову.

Ещё шаг. Ещё полка. Ещё шкаф.

На нижней доске, за тремя пустыми банками, нашлась узкая щель. Внутри — плотный свёрток.

Не письмо.

Детское платье.

Старое, вылинявшее, но дорогое. И на внутренней стороне воротника — вышивка тонкой буквой: “И”.

Алина почувствовала, как всё внутри сжалось.

Илара.

Она подняла ткань к свету. На манжете — бледное пятно. Не кровь. Что-то густое, тёмное, растительное. В нос тут же ударил знакомый сладковатый дух.

Снотворное. Или то, чем долго поили, удерживая в полуслабости.

— Она была здесь, — тихо сказала Алина.

Никто не спорил.

Потому что спорить было уже не с чем.

Рейнар подошёл ближе.

Очень близко.

Взял край платья двумя пальцами. Бережно. Почти так же, как тогда — детскую рубашечку в тайнике.

И именно это ударило сильнее всего.

Не вещь.

То, как он её держал.

Как человек, который слишком поздно находит след тех, кого не сумел уберечь.

— Недавно? — спросил он.

Алина кивнула на ткань.

— Не больше пары недель. Пятно не старое. И запах ещё живой.

Марта уже осматривала пол у кровати.

— Тут ещё женщина долго лежала, — буркнула она. — На соломеннике продавлено по малому телу. И не по больному старику.

Лайм, сунувшийся в дверь, тихо выругался себе под нос.

— То есть её держали в лекарском флигеле при пустом доме? — спросил он.

— Да, — сказала Алина. — И лечили так, чтобы она была жива. Но не годна ни к бегству, ни к громкой правде.

Рейнар медленно выпрямился.

В глазах опять стояло то страшное, тихое золото, которое появлялось у него перед настоящей яростью.

— Кто знал об этом месте? — спросил он, не глядя на Шевьена.

Управитель побледнел до прозрачности.

— Милорд, я клянусь...

— Этого мало, — сказал Рейнар.

И воздух в комнате сразу стал хуже.

Алина шагнула вперёд раньше, чем успела подумать.

— Нет.

Он повернул голову.

Очень медленно.

Плохо.

Потому что такой взгляд предупреждает не хуже ножа.

Но она уже не отступила.

— Не здесь, — сказала тихо. — Не сейчас. Если в Бранном держали Илару, значит, место работало не одним человеком. Мне нужны язык, привычки, дорога, кухня, прачка, та, кто меняла постель, тот, кто носил миски. Если вы сейчас начнёте ломать первого попавшегося управляющего, мне опять достанется крик вместо сети.

Пауза.

Одна.

Вторая.

Тяжёлая.

Потом Рейнар отвернулся от Шевьена и посмотрел на платье у себя в руке.

Вот так.

Опять он её услышал.

Опять в самом опасном месте.

Проклятье.

— Ладно, — сказал он.

Только одно слово.

Но Шевьен уже едва не сполз по косяку от облегчения.

Рано.

Очень.

Потому что Алина уже знала: теперь она будет разбирать Бранное не как ссылку, а как заражённый организм.

И организм этот гнил глубоко.

К ним начали тянуться люди ещё до окончательного осмотра дома.

Сначала — староста из ближней деревни, сутулый, обветренный, с руками, в которых земля сидела глубже ногтей. Потом — его жена, крепкая, худая, с младенцем на руках, у которого щёки были не розовые, а восково-серые. Потом — две девчонки, одна хромая, вторая с кашлем. Потом — Марушка, та самая баба, что “смотрит роды”, с корзиной трав и лицом человека, который устал спасать всех тем, что осталось под рукой.

Они собирались во дворе и у крыльца, сначала с осторожностью, потом плотнее.

Не потому что приехала госпожа.

Потому что по обозу уже поняли: приехали с котлами, тканями, лекарскими ящиками и охраной. А значит, можно рискнуть надеждой.

Алина вышла к ним ещё до того, как сняла плащ.

Рейнар остался на ступенях. Не рядом. Но так, чтобы все видели: он позволяет ей говорить первой.

Это было важно.

Очень.

— Кто у вас лежачий? — спросила она без приветственных церемоний.

Люди переглянулись.

Потом Марушка сказала:

— Трое горячечных. Два дитя с зимним кашлем. Одна роженица после крови плохая. И ещё старик с чёрной ногой, но тот уже, поди, ближе к Богу, чем к нам.

Хорошо.

Не хорошо. Понятно.

— Пустой амбар вижу, — сказала Алина. — Гнилой овёс тоже. Значит, с едой у вас скверно. С водой как?

Староста ответил:

— Нижний колодец осенью пошёл ржавый. Берём с реки да из дальнего.

— Кипятите?

Он посмотрел так, будто вопрос был роскошью.

Понятно.

Алина кивнула.

— Сегодня никто не умрёт красиво и тихо только потому, что у вас всё давно привыкло быть плохо. Мира — книги и стол в большой зале. Дара — огонь и два котла. Марта — со мной смотреть горячечных. Лайм — в конюшню и обратно, мне нужны все, кто ещё держится на ногах из мужиков, но не настолько пьян, чтобы не таскать воду. Марушка — вы со мной. Покажете роженицу и детей. Шевьен...

Она повернула голову.

Управитель стоял белее стены.

— Да, миледи?

— Если через четверть часа у меня не будет полной описи муки, соли, людей по дворам и тех, кто умеет считать, я начну считать вас лично. По костям.

Марта довольно крякнула.

Староста не улыбнулся.

Но в глазах у него впервые мелькнуло не просто внимание.