Даже лошади будто пошли тише.

Поместье не выглядело мёртвым.

Оно выглядело брошенным живьём.

— Так вот что тут называли “временным домом”, — тихо сказала Алина.

Рейнар подъехал ближе.

— Здесь не было руки.

— Нет. Здесь её было слишком много. Просто ни одна не держала до конца.

Он посмотрел на неё очень внимательно.

Как всегда, когда она попадала в правду чуть глубже, чем обычный разговор.

У ворот их уже ждали.

Управитель — или тот, кто за него выдавал себя, — оказался сухим мужчиной лет пятидесяти с покрасневшими веками, дорогой, но застиранной жилеткой и лицом человека, который давно привык считать чужое отсутствующее начальство своим личным благословением. Рядом мёрзли две запуганные горничные, один мальчишка с фонарём и старший конюх, смотревший на прибывших с тем подозрительным терпением, какое бывает только у людей, много лет переживавших плохих хозяев.

— Милорд генерал. Миледи, — управитель согнулся ровно настолько, чтобы соблюсти форму и не унизить себя лишним уважением. — Бранное к вашим услугам. Я — Арман Шевьен, временно веду хозяйство после смерти госпожи-смотрительницы.

Временно.

Три года, мысленно перевела Алина.

— Как давно временно? — спросила она раньше, чем Рейнар успел что-то сказать.

Шевьен поднял глаза.

Вот она, первая трещина.

Он рассчитывал говорить с генералом. Не с женщиной.

— Третий год, миледи.

— Значит, или ваша временность затянулась, или вы просто очень удобно вросли в беспорядок.

Горничные побледнели сильнее.

Конюх, кажется, с огромным трудом удержал лицо.

Рейнар даже не повернул головы в её сторону.

Только сказал так спокойно, что стало совсем неуютно:

— С этого часа временность господина Шевьена закончилась. Бранное переходит под управление моей жены. Все книги, ключи, списки долгов, складские записи и печати — ей. Сегодня.

Вот так.

Не мягко. Не постепенно.

Сразу.

И именно поэтому у Алины внутри что-то тяжело, почти благодарно дрогнуло.

Проклятье.

Не вовремя.

Шевьен, впрочем, сохранил лицо.

Почти.

— Разумеется, милорд. Но дом не подготовлен к... столь скорому и длительному пребыванию миледи. Возможно, сначала ей лучше отдохнуть, а книги и хозяйственные детали можно обсудить завтра, когда...

— Сегодня, — сказала Алина.

Он перевёл взгляд на неё.

Уже с осторожностью.

Хорошо.

— Миледи устали с дороги.

— Я устала достаточно, чтобы не дать вам ночь на подчистку.

Марта одобрительно хмыкнула где-то за спиной.

Рейнар промолчал.

И его молчание оказалось лучше поддержки, потому что означало одно: да, именно так.

Шевьен склонил голову ниже.

— Как пожелает миледи.

— И ещё, — добавила Алина, спускаясь с подножки кареты. — Прежде чем я увижу свои комнаты, я хочу увидеть амбары.

Вот теперь он действительно растерялся.

На секунду.

Маленькую.

Но ей хватило.

— Сейчас? — переспросил он.

— Я плохо выговариваю слово “сейчас”? Или вы надеялись, что до утра зерно в мешках само потолстеет?

Конюх всё-таки спрятал усмешку в кашель.

Снег скрипел под ногами. Ветер с реки забирался под плащ. Сумерки уже доползали до двора, и именно в эту полутьму амбары выглядели особенно честно.

Пусто.

Не совсем, конечно. И не сразу.

Но Алина видела такие места и раньше — не в поместьях, в районных больницах, сельских ФАПах, частных складах, где лекарства “числятся”, но на деле расходятся неизвестно куда. Один и тот же почерк во всех мирах: внешне ещё порядок, внутри уже выеденная сердцевина.

Первый амбар пах мышами, плесенью и старым овсом. Половина мешков стояла у дальней стены слишком аккуратной горкой — и уже это было подозрительно. Слишком нарядно для беды. Слишком демонстративно для реального запаса.

Алина подошла, развязала первый мешок сама.

Овёс был серый, влажный по нижнему слою.

— Это корм, — сказала она.

— Разумеется, миледи, — тут же отозвался Шевьен. — Зимний запас...

— Это гниль, а не запас. Этим кормят или тех, кого ненавидят, или животных перед падежом.

Молчание.

Потом конюх не выдержал:

— Лошади этот овёс уже не жрут, миледи. Мы его смешиваем с сушёной ботвой, чтоб хоть как-то...

Шевьен резко повернул голову:

— Тебя не спрашивали.

— А теперь спросили, — сказала Алина. — Как зовут?

— Лайм, миледи.

— С этого часа, Лайм, если увижу, что кто-то затыкает мне человека, который знает правду про корм, я выслушаю его первым. Понял?

— Да, миледи.

Шевьен побелел сквозь зимний румянец.

Хорошо.

Амбары закончились быстро.

Потому что смотреть там было почти нечего.

Половина полок пустовала. Мука — на дне. Соль — в сыром углу и слипшаяся в камень. Сушёные яблоки — с плесенью. Бочонки с маслом — два целых, один вскрыт и уже прогорклый. В зерновой книге, которую принесли с таким видом, будто сейчас предъявят богатство, цифры не сходились так нагло, что ей стало почти весело.

Почти.

— У вас воруют, — сказала она наконец.

Шевьен дёрнулся.

— Миледи, с дорогой, погодой, потерями, пошлинами...

— Нет. — Алина закрыла книгу. — У вас воруют не погодой. Руками.

Рейнар стоял в дверях амбара, скрестив руки на груди, и смотрел не на управляющего.

На неё.

Как всегда, когда она начинала разбирать хаос с тем самым спокойствием, которое в ней самой просыпалось только на почве чужой катастрофы.

— Что ещё? — тихо спросил он.

Алина обернулась к нему.

— Ещё больные люди.

— Откуда вы знаете?

Она посмотрела за амбар.

В сторону деревни.

Там, несмотря на мороз, вились слишком тонкие струйки дыма. У забора торчали двое детей — босые на вид в неподходящих валенках, с красными лицами и тем снулым выражением, какое бывает после затяжной хвори и недоедания. Один из них закашлялся так, что согнулся пополам. Сухо. Долго.

— Потому что в богатом поместье дети не смотрят на чужой обоз как на еду, — сказала Алина. — А в доме, где крестьяне сыты, кашель не слышно отсюда.

Шевьен резко переступил с ноги на ногу.

Вот так.

Попали и туда.

— Людей сюда, — сказала Алина.

— Кого, миледи? — не понял он.

— Старост. Баб, которые ведут дворы. Того, кто знает, сколько у вас больных. Того, кто знает, сколько умерло за зиму. И того, кто врал вам в книги, если это не вы сами.

— Миледи только с дороги...

— Именно поэтому я ещё достаточно зла, чтобы не ждать утра.

Рейнар шагнул в амбар.

Снег с плаща осыпался на доски. Весь его вид говорил ровно одно: хозяйка сказала — делаем.

— Соберите людей, — коротко приказал он Шевьену. — Всех, кого потребовала миледи.

Управитель сглотнул.

— Да, милорд.

К тому времени, как они вошли в дом, Алина уже знала: отдохнуть сегодня не получится.

И, странным образом, от этого ей стало легче.

Дом Бранного оказался лучше снаружи, чем внутри.

И хуже.

Снаружи — просто старый, продуваемый, недолюбленный.

Внутри — давно живущий на остатках прежнего порядка. Мебель тяжёлая, но неухоженная. Ковры — вытертые. Деревянная лестница — скрипучая, с отполированными чужими шагами перилами. В большой зале — сырой холод, несмотря на два очага. В воздухе — затхлость закрытых комнат, подгорелая капустная похлёбка, старый воск и ещё что-то больничное.

Гной?

Нет. Хуже. Запущенная лекарская.

Она остановилась прямо у лестницы.

— Где дом лекаря? — спросила она.

Шевьен, которому уже явно хотелось только молча ненавидеть её подальше, замялся.

— Отдельный флигель у старого сада. Но там давно...

— Закрыто, — закончила за него Алина. — Потому что если здесь болеют, а лекарская закрыта, значит, либо у вас чудо, либо трупы.

Конюх Лайм, которого уже явно никто не собирался прогонять, хрипло сказал из-за плеча:

— Лекарь помер осенью, миледи. Новый не приехал. С тех пор Марушка из нижней деревни роды смотрит да травы варит. А как горячка — так или везут в заставу, или молятся.