— Например, — тихо сказала Алина, — что теперь я понимаю, почему вы так ожесточались всякий раз, когда речь заходила о детях. И почему вам было удобнее считать прежнюю Аделаиду слабой, истеричной и неудобной, чем смотреть на то, что в этом браке сломано не только в ней.

Вот.

Сказано.

Он выпрямился так резко, будто её слова ударили физически.

Опасно.

Очень.

Но она уже не могла отступить.

— Вы ничего не знаете о нашем браке.

— Теперь знаю больше, чем вы хотели бы.

— Это не даёт вам права…

— Даёт, — перебила она жёстко. — Потому что весь этот дом уже много месяцев, а то и лет крутится вокруг темы наследника так, будто я одна виновата в том, что его нет. Меня собирались менять. Убирать. Объявлять непригодной. Через моё тело. Через повитуху. Через ложные бумаги. А теперь выясняется, что половина этой игры держалась на тайне, которую скрывали прежде всего вы.

Последние слова повисли между ними почти как вызов.

Рейнар смотрел так, будто не решил ещё, сорваться ли в ярость или просто приказать ей исчезнуть с глаз.

И, как назло, именно в этот момент Алина увидела не угрозу.

Усталость.

Очень старую.

Выжженную изнутри.

Проклятье.

Он заговорил не сразу.

И, когда заговорил, голос стал тише.

Хуже.

— Я ничего не скрывал от тех, кому был обязан этим отчётом.

— А от жены?

— Аделаида не была моей исповедальней.

— Нет, — тихо сказала Алина. — Она была удобным щитом.

Он дёрнулся.

Едва заметно.

Но этого хватило.

И ей тоже.

Потому что она попала.

Рейнар подошёл ближе.

Слишком близко.

Теперь между ними был только край стола и воздух, которого внезапно стало мало.

— Вы сейчас очень опасно думаете, — произнёс он.

— Это взаимно.

— Вам кажется, что вы меня разгадали.

— Нет. — Алина подняла голову. — Мне кажется, что я наконец поняла, где именно вам больно.

Плохая фраза.

Совсем плохая.

Потому что в его лице на секунду вспыхнуло нечто такое, от чего по её коже снова прошёл тот предательский, жаркий холод, который последние главы пугал её сильнее яда.

Не злость.

Уязвимость, немедленно перешедшая в ярость на сам факт, что её увидели.

— Не смейте, — очень тихо сказал Рейнар.

Она тоже ответила тихо:

— Уже.

И вот после этого стало совсем опасно.

Он шагнул ещё ближе.

Одна ладонь легла на стол рядом с её рукой. Вторая — на спинку её стула.

Не касаясь.

Не загоняя физически.

Но перекрывая путь не хуже двери.

Тело, предательское, живое, измученное бессонной ночью и недавним поцелуем, отозвалось сразу. Слишком честно. Слишком не к месту.

Проклятье.

— Вам бы отступить, миледи, — сказал он низко.

— Вам тоже.

— Я серьёзно.

— Я заметила.

Они смотрели друг на друга слишком долго.

Только теперь это уже не было тем огненным провалом, что в кабинете перед выездом. Там их снесло усталостью, страхом и сорвавшимся самоконтролем.

Сейчас между ними стояло другое.

Знание.

Она видела его рану глубже плеча.

Он видел, что она видит.

И оба понимали, насколько это уже не про страсть даже.

Про власть над самым больным местом.

Вот почему стало страшнее.

— Вы никому не скажете, — произнёс Рейнар.

Не вопросом.

Приказом.

Мужским. Глухим. Почти унизительным в самой необходимости его произносить.

Алина почувствовала мгновенную вспышку ярости.

— Вот так? После всего? Вы думаете, я побегу шептать по углам, что генерал Вэрн не может сделать ребёнка?

В его лице дёрнулось что-то тёмное.

— А что я должен думать?

Удар получился обоюдным.

Потому что за ним стоял не презрительный вопрос.

Настоящий страх.

Не перед врагами.

Перед ней.

Перед тем, что именно она теперь держит в руках.

И именно это почему-то ранило сильнее.

Алина медленно выдохнула.

— Вы должны думать, — сказала она уже ровнее, — что я врач. И если вижу рану, не размахиваю ею как знаменем. Даже если человек, которому она принадлежит, временами ведёт себя как невыносимый самодур.

Тишина.

Потом уголок его рта всё-таки дрогнул.

На волос.

— Это должно было утешить?

— Это было лучшее, на что вы сейчас заслужили.

Он отступил первым.

Вот это удивило её больше всего.

Не спорил.

Не прижал.

Не добил приказом.

Просто сделал шаг назад, будто понял: ещё секунда в такой близости — и они снова сорвутся туда, где уже ничего нельзя будет свалить только на усталость.

— Хольт не должен был говорить при вас, — сказал он.

— Но сказал.

— Да.

— Значит, либо он устал вас покрывать, либо решил, что мне уже всё равно некуда отступать.

— Возможно, и то и другое.

Алина посмотрела на тёмный флакон на столе.

Потом на его плечо.

Потом снова на лицо.

— Это проклятие? — спросила она тихо. — Или ранение?

Он долго молчал.

Очень.

Потом ответил:

— И то и другое.

Вот и всё.

Мир снова не рухнул.

Просто стал ещё понятнее.

— В бою? — уточнила она.

— На границе. Семь лет назад. Рана была глубже, чем решили сначала. А потом один очень старый ублюдок, которого мы добивали уже на снегу, успел швырнуть в меня то, что не должно было достаться живому. — Его голос был спокойным. Слишком спокойным. — С тех пор кровь не слушается так, как должна. А родовые целители любят красивые формулировки про “неустойчивую линию” и “нежелательную передачу огненного ядра”.

Алина молчала.

Потому что это был тот редкий случай, когда профессиональные знания одного мира не могли дать прямого ответа, но человеческая интонация говорила всё.

Боль.

Стыд.

Ожесточение.

Годы, в которые его не просто ранили — медленно превращали в неполноценного в глазах того самого общества, которое и без того жрёт сильных, стоит им дать слабину.

— И вы никому не доверили это, — тихо сказала она.

— Я доверил достаточно. Ровно тем, кто был обязан молчать.

— Как видите, не все молчали достаточно хорошо.

— Нет.

Он смотрел на неё странно.

Не как на врага.

Не как на жену.

Скорее как на человека, который внезапно оказался слишком близко к его самой тщательно охраняемой трещине.

И, что хуже всего, не воспользовался ею сразу.

Это меняло между ними всё.

Почти незаметно.

Но необратимо.

Алина почувствовала, как внутри вместо злости поднимается что-то совсем другое. Тяжёлое. Тёплое. Неуместное.

Понимание.

И почти жалость.

Последнего нельзя было допускать.

Никогда.

Сильные мужчины прощают страх. Иногда — ненависть. Но жалость не прощают почти никогда.

Она выбрала другое.

— Значит, — сказала ровно, — все эти игры с наследником были не просто ударом по браку. Это был способ держать вас в постоянной политической удавке. Жена “непригодна”, муж “уязвим”, линия дома под угрозой, нужна новая хозяйка, новые бумаги, новые доказательства. Очень красивая схема.

Он кивнул.

Медленно.

— Да.

— И если они всё это время вели меня как главную проблему, это потому, что во всём остальном проблема уже решена. Вы сами по себе для них недостаточно удобны, пока рядом есть живая жена, на которую можно свалить отсутствие наследника.

— Именно.

Вот и всё.

Теперь в этой истории стало на один уровень меньше тумана.

И на один уровень больше боли.

Рейнар взял флакон, принесённый Хольтом.

Покрутил в пальцах.

— Вы всё ещё хотите смотреть на моё плечо? — спросил он неожиданно.

Она моргнула.

Слишком резкий переход.

Слишком опасный.

Потому что после такого разговора любая медицинская близость уже не была просто медицинской.

— Хочу, — сказала Алина честно. — Но не потому, о чём вы сейчас подумали.