Как только водолазы были надёжно нейтрализованы, включая меня, «Баскетбол» ещё несколько минут вёл наблюдение, пока мы готовились вернуться на защищённую позицию под траулером. Все — то есть все, кроме меня, — наблюдали, как третий водолаз обнаружил клубок вокруг винтов и вытащил трос из торпедного аппарата. Что до заткнутого кингстона — когда «Виски» заглушил дизели, лоскут, по всей видимости, отпал сам. Он бы определённо всплыл, и его легко заметили бы, окажись оранжевой стороной вверх. Скорее всего, он показался чёрным, потому что «Виски» не предпринял ничего необычного для извлечения чего-либо из воды.

Когда я оказался в безопасности в Банке и стало ясно, что «Виски» обездвижен — по меньшей мере на время, — Командир убрал «Баскетбол» и направил нас обратно под траулер, который воспользовался удобным случаем и бодро уходил прочь со скоростью шесть узлов. Через несколько минут мы снова заняли место, и Гидроакустика держала нашу позицию с помощью пульта подруливающих, пока мы давали ход, соответствуя траулеру при любой его скорости.

Когда траулер шёл через Четвёртый Курильский пролив, американские военные корабли в нескольких милях к северу подняли такой акустический шум, что ни «Виктор», ни его собратья по флоту не могли слышать ни себя, ни тем более нас, тихо ползших под траулером. Четыре-пять-четыре, по всей видимости, пришёл на помощь «Виски», но позже мы узнали, что «Виски» пришлось ставить в сухой dok в Петропавловске на замену дейдвудных сальников. Это означало, что его пришлось буксировать от острова к острову вдоль внешнего побережья — и с позором ввести в защищённую бухту Петропавловска.

Но всё это было уже пять дней назад.

Хэм радостно сообщил, что мы где-то в просторах Северной части Тихого океана, идём на шестистах футах со скоростью шесть с половиной узлов. Кто-то наверху решил, что мы доставим всю добычу прямо до Мэр-Айленда — меня это устраивало, потому что у меня оставалось немного времени получше познакомиться с нашим пленным и своим личным спасителем.

Сил было ещё немного, но я шёл на поправку, и доктор Боллинджер сказал мне, что бедренная артерия срасталась без осложнений. Он хотел как можно дольше не давать мне нагружать ногу, чтобы облегчить заживление.

В тот же день Сергей явился с шахматной доской и принялся учить меня кое-каким тонкостям игры, в которую, как мне казалось, я уже умею играть. На протяжении следующих трёх недель он проводил рядом со мной практически каждую свободную минуту, чутко выполняя любое моё желание. Поначалу это немного раздражало, но потом я стал понимать: он был безмерно благодарен за свою жизнь и пытался выразить это единственным способом, который знал. Когда я пробовал объяснить ему, что его поступок ради меня давно сравнял счёт, он и слышать не хотел.

— Если бы не Сергей, то Джек или Джимми, — говорил он. — Тебя бы не потеряли. Но если бы не Лей-ти, Сергея точно не было бы!

Спорить с ним было бесполезно. В его голове картина была кристально ясной.

С течением дней Сергей начал расспрашивать меня об Америке и о моём доме. Я рассказывал общее: как поднялся из матросов, как устроено наше военное дело в по-настоящему свободном и демократическом обществе.

Сергей был изумлён, когда я объяснил ему, как получил офицерские погоны. — Лей-ти сначала матрос, потом офицер… теперь Сергей знает, почему Лей-ти чертовски хороший офицер!

Это было немного неловко, но признаюсь — такое приятно слышать. К концу перехода я выигрывал у Сергея примерно половину партий. Давал ли он мне? Не могу сказать. Но дружба наша крепла, и я знал, что хочу сохранить связь с этим человеком — и, быть может, иметь какое-то влияние на его судьбу, когда мы придём в порт.

Наконец наступил день, когда вахтенный объявил по трансляции: — Всплытие… всплытие… всплытие!

Воздух с гулом ворвался в балластные цистерны, и мы пробили поверхность, оставив позади наш тихий охотничий район — ради прекрасного, окутанного туманом прохода под Золотые Ворота, вверх по заливу, к причалу Мэр-Айленда, куда мы снова ошвартовались после столь долгого отсутствия.

Мы были дома.

Весь экипаж USS Halibut собрался в первых рядах театра Родман на военно-морской базе Мэр-Айленд. За ними разместились ближайшие родственники — жёны, дети, отцы и матери, братья и сёстры, — давшие подписку о неразглашении как условие присутствия на этой церемонии. Кроме того, были приглашены несколько особых гостей, в том числе высокий мужчина с короткими каштановыми волосами и едва заметными славянскими чертами лица, которые, стоило обратить на них внимание, сразу терялись. Его сопровождали двое неприметных мужчин в тёмных штатских костюмах, не отступавших от гостя дальше чем на пару шагов.

Публика в зале ждала уже около пятнадцати минут, когда Главный старшина Джо Торнтон, строевой старшина Halibut, объявил: — Смирно!

Собравшийся экипаж вытянулся в молчаливой неподвижности. Гости нестройно поднялись с мест, оглядываясь по сторонам с любопытным интересом. Только мужчина в дальнем ряду с короткой стрижкой стоял так же прямо, как моряки, — взгляд строго вперёд.

Мгновение спустя министр обороны вышел на сцену без всякой помпы. Тихим голосом, который тем не менее долетал до последнего ряда, он попросил гостей сесть и приветствовал офицеров, экипаж и присутствующих. Затем открыл кожаную папку, принесённую с собой. Без лишних слов он начал читать:

В зале стояла такая тишина, что был бы слышен упавший молчания. Кое-где по щекам скатывались слёзы. Несколько мужчин сглотнули, сдерживая чувства. Тишина говорила громче любых аплодисментов.

Затем Главный старшина Торнтон возгласил: — Лейтенант Дж. Р. Макдауэлл, выйти из строя!

Безупречно одетый в летнюю парадную белую форму, с костылём под левой рукой, Мак прохромал к министру обороны. Он встал по стойке «смирно», опираясь на костыль, но сохраняя военную выправку. Секретарь Лиман открыл ещё одну кожаную папку, которую передал ему адъютант, и начал читать:

Пока министр прикалывал медаль к груди Мака, по залу прокатилась волна сдержанных вздохов.