– Я достану, – тут же сказал Николай. – Скажу, что порезался. Или что опыты по медицине ставим.

Он достал в тот же вечер. Принес склянку темного стекла, замотанную в платок, с видом заговорщика.

Мы попробовали.

Взяли латунную бляху от ремня – простую штамповку. Окунули. Ток пустили поменьше.

Результат вышел… спорным. Слой лег, но пятнами. Где‑то густо, где‑то пусто. Серебро осыпалось серым порошком, стоило только потереть пальцем.

– Не держится, – констатировал Николай с разочарованием.

– Поверхность грязная, – я потер переносицу. – Жир с пальцев, окислы… Серебро ошибок не прощает. Медь простая, как солдатская девка, а серебро – барышня благородная. Ей подход нужен, обезжиривание, полировка до зеркального блеска.

Я достал свою тетрадь и записал: «Опыт № 14. Серебрение. Неудача. Требуется щелочная очистка поверхности и, возможно, промежуточный слой меди. Исследовать методы амальгамирования».

– Но зачем вам серебро, Николай? – спросил я, закрывая тетрадь. – Медь защищает от ржавчины лучше. Серебро – это так, блеск один.

Великий Князь хитро прищурился.

– Верно, Макс. Блеск. Ты знаешь, сколько казна тратит на наградное оружие? На парадные сабли для офицеров гвардии? Там эфесы золотят и серебрят вручную. Мастера берут за работу безумные деньги. Листовое золото накладывают, жгут ртутью, травятся… А это долго и дорого.

Он ткнул пальцем в ванну.

– Если мы сможем просто опустить эфес в твою «волшебную воду» и через час достать его сверкающим, как солнце… Александр поймет. Это экономия. Тысячи рублей на каждом полку.

Я усмехнулся. Мальчик взрослеет. Он уже не просто хочет стрелять далеко. Он хочет сэкономить брату деньги.

– Убедили, – кивнул я. – Будем мучить серебро. Но у меня есть идея получше.

Я подошел к полке, где лежала моя коллекция «всякой всячины», и достал оттуда круглый кусок воска.

– Гальванопластика.

– Чего? – Кузьма даже голову втянул в плечи от такого слова.

– Копирование, – пояснил я. – Представьте, что у вас есть медаль. Редкая. Красивая. А вы хотите сделать точно такую же, но не чеканить ее заново, не резать штамп, что стоит уйму времени и денег. А просто вырастить.

Я взял со стола медный пятак. Вдавил его в мягкий воск, получив четкий обратный отпечаток. Орел, буквы и цифры – все оттиснулось в воске.

– Вот форма, – показал я Николаю. – Если мы опустим ее в медный купорос и пустим ток, медь заполнит все эти углубления. И мы получим точную копию монеты.

– Воск ток не проводит, – тут же заметил Николай. Он учился быстро.

– Пять баллов, Ваше Высочество. Воск – изолятор. Поэтому нам нужно его обмануть. Нам нужен проводник, который можно нанести тонким слоем.

Я огляделся по сторонам. Мой взгляд упал на стол, где лежали эскизы Николая и кучка сломанных грифельных карандашей – он любил грызть их, когда задумывался, или ломал в порыве вдохновения.

– Графит!

– Карандаши? – удивился он.

– Да, графит проводит ток. Кузьма! – я обернулся к подмастерью. – Есть работа для твоих сильных рук. Нужно натолочь эти стержни в пыль. В мельчайшую пудру, чтобы на ощупь как мука была.

Кузьма вздохнул, но взял ступку.

Через час он был похож на трубочиста, который решил переквалифицироваться в шахтеры. Руки черные по локоть, нос в саже, даже в бороде застряла угольная пыль. Но в ступке лежал порошок, черный и жирный на ощупь.

Я взял мягкую кисточку и аккуратно, стараясь не поцарапать восковой оттиск, начал напудривать его графитом. Втирал пыль в каждую букву, в каждое перо орла, пока желтый воск не стал металлически‑черным.

– Теперь он проводник, – сказал я, обдувая лишнее. – Ну, с Богом.

Опыт длился всю ночь. Мы оставили ванну булькать, а сами ушли спать (хотя, признаюсь, я бегал проверять каждые два часа, как наседка).

Утром мы собрались у стола. Ток был слабым, чтобы наращивание шло медленно и плотно.

Я вытащил восковую лепешку. Она была покрыта розовым слоем меди. С замиранием сердца я подцепил край ножом и потянул.

Медная корка отделилась с легким чмоканьем.

Я перевернул ее.

На ладони у меня лежала тонкая, как бумага, но абсолютно точная копия пятака. Орел смотрел на меня гордо. Год «1805» читался четко. Каждая царапинка, бывшая на оригинале, перешла на копию.

Да, она была хрупкой. Края немного загнулись. Сама медь была рыхловатой, похожей на прессованный песок – видимо, графита местами пожалели или ток скакал.

Но это была копия.

Николай взял ее двумя пальцами, боясь сломать.

– Если залить сзади свинцом или оловом… – прошептал он, мгновенно уловив суть. – Она станет твердой.

– Да.

– Макс… – он поднял на меня взгляд, в котором читался настоящий, взрослый испуг пополам с восторгом.

– Мы же можем скопировать любую печать. Любое клише.

– Ассигнации, – кивнул я. – Типографские литеры для книг. Гравюры для карт. Мы можем взять один сложный, дорогой штамп, вырезанный лучшим гравером Европы, и за неделю вырастить десять его копий. Без потери качества.

В мастерской повисла тишина. Это было посильнее, чем штуцер. Штуцер убивает людей. Технология копирования убивает уникальность. Она запускает конвейер.

– Это… промышленость, – выговорил он незнакомое, сложное слово. – Это революция, Макс. В ванночке.

Ответ от вдовствующей императрицы Марии Федоровны прибыл через две недели, и эти четырнадцать дней мы прожили, словно на бочке с порохом. Курьер, высокий детина в придворной ливрее, смотрелся в нашей закопченной мастерской чужеродным элементом – как павлин в курятнике. Он брезгливо передал пакет лично в руки Николаю и испарился, стараясь не задеть ящик с углём.

Николай сидел на низком табурете, вертя в руках плотный конверт, запечатанный сургучом с личным вензелем матушки. Его пальцы дрожали. Для всей Европы он был Великим Князем, но перед этим куском бумаги он снова становился мальчишкой, ждущим приговора за разбитую вазу.

– Открывайте, Ваше Высочество, – тихо сказал я, не отрываясь от чистки напильника. – Сургуч сам себя не сломает.

Он глубоко вздохнул, поддел печать ногтем. Хруст сургуча в тишине прозвучал оглушительно.

Николай развернул лист. Пробежал глазами первые строки. Его плечи, до этого напряженные, вдруг опустились, и из груди вырвался шумный выдох.

– Она не сердится, – прошептал он, поднимая на меня сияющие глаза. – Макс, она пишет… Слушай!

Он начал читать вслух, глотая окончания слов от волнения:

– «…Ибо памятую я, как дед твой, Петр Великий, не гнушался топора плотницкого и мозолей трудовых, полагая в том честь и пользу для Отечества. И ежели ты, сын мой, зришь в механике путь к познанию военного искусства, то и я не смею чинить тебе препятствий в сём благородном стремлении…»

Николай опустил письмо на колени и рассмеялся.

– Ты слышал? «Не смею чинить препятствий»! Она дала добро! Она утерла нос Ламздорфу его же рапортом!

Я отложил инструмент и подошел ближе, протянув руку за письмом.

– Позволите? – спросил я.

Николай безропотно отдал бумагу. Я вчитался в ровные, округлые строки, написанные твердой рукой женщины, которая держала в узде Павла I и пережила дворцовый переворот. Текст был безупречен. Но мой взгляд, натренированный на поиск багов и скрытых условий в контрактах, зацепился за последний абзац.

– Читайте до конца, Николай, – сказал я, возвращая ему письмо и указывая пальцем на нижнюю часть страницы. – Вот здесь. После слов о Петре.

Николай нахмурился, перечитывая указанное место.

– «…Токмо ежели сие занятие не вредит прочим наукам и не отвращает от обязанностей, к коим ты предназначен Провидением. Помни, Николя, что корона требует головы просвещенной не токмо в ремеслах, но и в словесах, и в истории, и в законе Божьем».

Он пожал плечами.

– Ну это обычное материнское наставление. Главное – она разрешила! Мы победили!