– Абсолютно непрактично, Михаил Михайлович, – подхватил я, чувствуя твердую почву под ногами. – Тянуть жгут толщиной с руку ради того, чтобы передать «привет»? Это тупик. Слишком дорого. Слишком сложно. Пока мы не найдем способ передавать сигнал по одному проводу, или хотя бы по двум – телеграф останется игрушкой для кабинетов.

Сперанский смотрел на меня долго, изучающе. Он явно не ожидал такого трезвого анализа от «самоучки».

– По двум проводам… – задумчиво произнес он. – Вы полагаете, это возможно?

– Теоретически – да. Если использовать не химию, а магнетизм. Эрстед… – я прикусил язык. Ганс Христиан Эрстед откроет магнитное действие тока только через десять лет, в 1820‑м. Стоп, Макс. Не гони. – Я хотел сказать, если использовать свойства тока отклонять… скажем, легкие предметы. Но до этого еще далеко. Очень далеко.

Сперанский кивнул. Кажется, этот ответ его удовлетворил. Или, по крайней мере, вписался в его картину мира.

Он взял со стола свои перчатки.

– Вы необычный человек, герр фон Шталь, – произнес он тихо, глядя на меня в упор. – Ваши знания… они удивительно фрагментарны. В одних вопросах вы плаваете, как студент первокурсник, в других – рассуждаете с глубиной, доступной лишь маститым академикам. И эта глубина порой пугает. Она несоразмерна вашей… официальной биографии подмастерья.

У меня пересохло в горле. Сперанский был опасен. Он видел нестыковки не как полицейский, ищущий улики, а как философ, ищущий истину.

– Жизнь учит не по учебникам, ваше превосходительство. Иногда нужда заставляет докапываться до сути вещей быстрее, чем лекции в университете.

Он усмехнулся.

– Возможно. А возможно, вы просто очень хороший актер. Впрочем, это не мое дело. Пока ваши таланты служат Государю – я ваш союзник. Но помните, Максим: в России умных любят, но опасаются. А тех, кто умнее, чем положено по чину – опасаются вдвойне.

Он надел перчатки, одернул манжеты сюртука.

– Берегите Великого Князя. И берегите свои… рукописи. Вторую потерю багажа история может и не простить.

Он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В мастерской снова воцарилась тишина, нарушаемая только шипением пузырьков водорода в пробной банке.

Я рухнул на табурет, чувствуя, как дрожат колени.

Фух.

Это было страшнее, чем допрос в каземате. Там меня могли просто убить. Здесь меня могли разоблачить интеллектуально, вывернуть наизнанку всю мою легенду одним логическим парадоксом.

Сперанский понял, что я вру. Про Минье, про Кёнигсберга, про «случайные» знания. Но он, как истинный прагматик, решил не копать дальше. Пока.

Вторую половину марта Петербург встретил так, как умеет только он: серой, липкой жижей под ногами. Талая вода капала с крыш Зимнего, смывая вековую пыль.

Николай изменился.

Это произошло не за один день. Не было вспышки молнии или торжественной музыки. Просто однажды утром, наблюдая, как он входит в мастерскую, я поймал себя на мысли, что передо мной больше не тот сутулый подросток с глазами побитой собаки.

Его плечи раздались. Мундир, который висел на нем, как на вешалке, когда я увидел его впервые, теперь сидел плотно, натягиваясь на спине при каждом резком движении. Исчезла эта вечная мальчишеская угловатость, дерганость, желание стать меньше и незаметнее. Походка стала увереннее. Он перестал шаркать. Теперь он впечатывал каблуки в пол, словно проверяя его на прочность.

Физические нагрузки делали свое дело. Лейб‑гвардия не жалела Великих Князей. Утро начиналось с манежа, где лошади вышибали дух не хуже, чем сержанты на плацу, а заканчивалось фехтованием до свинцовой тяжести в запястьях.

– Сегодня ротный опять гонял нас до седьмого пота, – сказал Николай, стягивая мокрые от снега перчатки и бросая их на верстак. – Отрабатывали перестроение в каре под атакой кавалерии. Миша чуть не упал, запутался в шпорах.

Он подошел к баку с водой, зачерпнул ковшом, жадно выпил. Вода текла по подбородку, капала на воротник, но он даже не поморщился.

– И как успехи? – спросил я, не отрываясь от очередного чертежа.

– Офицеры говорят – сносно. Но я видел, как они переглядывались.

– И о чем говорят их взгляды?

Николай вытер губы тыльной стороной ладони.

– Они удивлены. Я слышал, как полковник Бистром шепнул адъютанту: «Великий Князь видит поле. Не просто слушает команды, а видит.»

Я усмехнулся. Еще бы он не видел. После наших ночных посиделок с оловянными солдатиками и разбором битвы при Аустерлице любой плац покажется детской песочницей. Николай научился смотреть на строй не как на красивую картинку, а как на механизм с углами обстрела, зонами поражения и мертвыми зонами.

– Это хорошо, – кивнул я. – Пусть удивляются. Удивленный противник – наполовину побежденный противник.

– Но они не просто удивляются, Макс. Они спрашивают.

Я поднял голову. Вот это уже интереснее.

– Кто спрашивает?

– Наш ротный командир. Вчера, после развода караулов, подошел к Карлу Ивановичу. Вроде как невзначай, про дрова спросить. А сам все выспрашивал: кто это у Великого Князя новый учитель фортификации? Откуда такие познания в баллистике? Почему тактическая грамотность вдруг выросла, как гриб после дождя?

– И что ответил наш доблестный Карл?

– Что он всего лишь управляет хозяйством и в науки не лезет. Но намекнул, что мы занимаемся самостоятельно, «по заветам Петра Великого».

Я хмыкнул. Карл Иванович – гений дипломатии и уклончивых ответов. Если бы он был министром иностранных дел, мы бы никогда ни с кем не воевали, но и мира бы не подписывали – просто бесконечно согласовывали бы формулировки.

– Ламздорф знает? – спросил я.

– Конечно знает. Ему докладывают о каждом моем чихе. И это его бесит.

Николай подошел к столу, где лежала карта окрестностей Гатчины, которую мы использовали как учебный полигон.

– Он теперь требует ежедневный рапорт, – сказал он, поморщившись. – Куда пошел, с кем говорил, сколько времени провел в «инженерном классе». Каждая минута должна быть учтена. «Порядок – основа монархии», – передразнил он скрипучий голос генерала.

– Пусть требует, – отмахнулся я. – Бумага все стерпит. Будешь писать ему такие красивые отчеты, что он зачитается и забудет проверить, чем мы занимались на самом деле. Назовем наши посиделки… скажем, «Практические занятия по прикладной механике и теории осадного дела». Звучит солидно и скучно. Идеально для бюрократа.

Николай улыбнулся.

– Кстати, о теории.

Он полез в карман мундира и достал сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Развернул его на столе, придавив углы медными гайками.

– Вот задача. Нам дали подумать. Офицер сказал: «Кто решит без ошибок, тот может считать себя готовым к первому офицерскому чину».

Я склонился над листом.

Задача была классической, из тех, что ломает мозги кадетам уже лет сто. Дан профиль местности: холм, овраг, река. Требуется рассчитать профиль бруствера для артиллерийской батареи, чтобы прикрыть ее от настильного огня с господствующей высоты, но при этом сохранить сектор обстрела переправы. Плюс определить мертвое пространство за укрытием, куда не достанут вражеские ядра, и рассчитать дистанцию эффективного картечного выстрела.

– Хорошая задачка, – оценил я. – Жизненная. И что вы думаете?

Николай взял карандаш.

– Я думаю, что здесь подвох. Если строить по уставу, высота бруствера должна быть шесть футов. Но тогда мы закроем себе обзор на мост. А если ниже – нас накроют с холма.

Он вопросительно посмотрел на меня, ожидая готового решения. Как раньше. «Макс, скажи, как правильно». «Макс, покажи фокус».

Но я не стал брать карандаш. Я скрестил руки на груди и отступил на шаг.

– И какие варианты, инженер Романов?

Николай замер. Он думал.

– Можно углубить позицию, – начал он неуверенно. – Вкопаться в землю.