Нет. Я бежал, как перепуганный заяц, спасая свою шкуру от дыма и собственных кошмаров.

А что, если Серый выжил?

Эта мысль ударила под дых. Тот самый провожатый, которого я связал своей хваленой морской вязкой. Что, если у него в сапоге был нож? Или он сумел пережечь веревку на первых языках пламени, откатился, выбил дверь? Он знает меня. Он знает, где я живу. Если он выбрался из того ада, сейчас он сидит в каком‑нибудь кабинете на Фонтанке и диктует писарю мои приметы. «Высокий, называет себя Максом, служит при дворце…»

Я снова сжал пальцы, до хруста в суставах.

А если сценарий еще хуже?

Допустим, пожар заметили слишком рано. Петербург не спит, ночные обходы, случайные прохожие. Набежали пожарные с бочками, залили подвал раньше, чем огонь превратил все в неузнаваемую труху. И что они нашли в мокрой, дымящейся жиже?

Труп офицера.

И не просто обгорелый кусок мяса, который можно списать на пьяного бродягу, уснувшего с трубкой. Нет. Опытный лекарь, даже местный коновал, взглянув на положение головы, скажет сразу: шейные позвонки сломаны, ещё до пожара.

А сломанная шея – это не несчастный случай. Это убийство.

И вот тогда дело из разряда «бытовая пьянь спалила халупу» перелетает в папку «тяжкое преступление». А учитывая, что в карманах у покойного (если огонь не добрался до подкладки мундира) могли остаться какие‑то мелочи, указывающие на его принадлежность к гвардии или дворянству – тут уже Тайная канцелярия встает в стойку гончей.

Они начнут рыть землю. Опрашивать соседей, трактирщиков. Кто входил? Кто выходил? «Да, был такой, в сером армяке, с мужиком каким‑то…»

Я оттолкнулся от верстака и прошелся по мастерской. Три шага туда, три обратно. Мои собственные шаги отдавались в ушах набатом. Я чувствовал себя крысой, которая сама захлопнула за собой мышеловку.

Я попытался успокоить себя логикой. Хватит истерить, Макс. Ты – инженер. Думай как инженер, а не как барышня. Карта сгорела. Записная книжка сгорела. Это точно, я видел, как страницы сворачивались в пепел. Прямых улик нет.

Но косвенных…

Алкаш. Мой предшественник, хозяин этого тела. Заговорщик сказал, что его купили за рубль. Кто купил? Где? В каком кабаке они сделку обмывали? Сколько народу видело их вместе?

Мое прошлое – это минное поле, на которое я вышел без миноискателя. Я даже не знаю, какие именно грехи висят на этом теле, кроме пьянства. Может, он крал? Может, у него баба была, которая теперь придет искать своего «милого»?

Взгляд упал на готовые стволы. Холодный металл тускло блестел в свете угольков печи.

Мы создаем оружие будущего, чтобы спасти Империю. Какая ирония. Я спасаю Николая от истории, делая из него реформатора, а меня самого история вот‑вот схватит за шиворот костлявой рукой начальника Тайного сыска.

Я подошел к окну. Сквозь мутное, заиндевевшее стекло едва пробивался свет с улицы. Там, во дворе, ходили люди. Солдаты, лакеи. Для них я – герр фон Шталь, чудаковатый немец, любимец Великого Князя.

Надолго ли?

Нужно выждать. Нужно просто пережить следующие пару дней. Если за мной не придут сегодня ночью или завтра утром – значит, пронесло. Значит, Серый сгорел, а офицера списали в безымянные могилы.

Я вернулся к верстаку. Дрожь в руках поутихла, сменившись тяжелой усталостью. Завтра испытания. Завтра мы поедем на полигон. У меня в руках будет заряженный штуцер. И если…

Я отогнал эту мысль. Не надо думать о том, что я буду делать, если увижу синие мундиры.

Я взял тряпку и начал медленно и спокойно протирать инструменты. Сложить стамески. Убрать напильники в гнезда. Порядок.

Порядок снаружи помогает навести порядок внутри. Или хотя бы создать видимость.

Потому что если я сейчас позволю страху победить, я совершу ошибку. А права на ошибку у меня больше нет. Мой лимит исчерпан в том подвале. Теперь – только чистый код. И молиться, чтобы бог, в которого так истово верит Николай, присмотрел и за грешным попаданцем. Ну, или хотя бы за тем, чтобы пожар разгорелся как следует.

Я стоял посреди опустевшего «класса практической механики», и в голове, крутилась одна мысль: план «Б».

В моей прошлой жизни, там, где были облачные хранилища и двухфакторная аутентификация, отсутствие бэкапа считалось признаком профессиональной непригодности. Если сервер падает – у тебя должен быть горячий резерв. Если проект горит – у тебя должен быть парашют.

Здесь, в девятнадцатом веке, мой сервер вот‑вот могли вынести крепкие парни из Тайной канцелярии, а парашюта не было.

«Бежать», – шептал инстинкт самосохранения.

Но куда? Варианты прокручивались перед мысленным взором с быстротой слайд‑шоу. В Архангельск, наняться юнгой на торговое судно? В Одессу, затеряться среди контрабандистов? Или рвануть на восток, за Урал, где паспорта спрашивают реже, чем наливают? Я ведь инженер. Руки есть, голова варит. С моими знаниями я везде устроюсь. Изобрету велосипед в какой‑нибудь глуши, стану местным Кулибиным, проживу тихую жизнь, попивая сбитень и не вздрагивая от стука в дверь.

Я даже сделал шаг к двери. Бессознательно, ноги сами понесли.

И тут же встал как вкопанный.

Перед глазами возникло лицо Николая. Не Великого Князя в мундире, а того перемазанного сажей мальчишки, который сегодня с восторгом гладил приклад штуцера. «Она наша, Максим».

Я вспомнил его взгляд, когда объяснял ему про две книги Ломоносова. Вспомнил, как он доверил мне свою жизнь, когда горел в лихорадке. Для всего мира он – пешка в династических играх, запасной вариант, будущий «Палкин». Для меня он стал… кем? Проектом?

Нет. К черту цинизм. Проекты закрывают, архивируют и забывают. А людей не бросают.

Выйти сейчас за ворота – значит предать его. Оставить один на один с Ламздорфом, с этой удушающей атмосферой дворца, где даже стены имеют уши и стучат куда следует. Без меня его сожрут. Или сломают, превратив в того самого оловянного солдатика с мертвыми глазами, о котором писали историки.

– Идиот, – тихо сказал я самому себе, глядя на остывающую печь. – Сентиментальный идиот.

Я не мог уйти. Я врос в эту историю, как пуля Минье врезается в нарезы. Обратного хода нет, только вперед, через ствол, навстречу неизвестности. Мой побег станет признанием вины. А если я останусь, есть шанс. Призрачный, тонкий, как волосок, но шанс.

Я решительно задул свечу на верстаке. Фитиль тлел, пуская в потолок тонкую струйку едкого дыма.

В темноте мастерская казалась огромной и чужой. Я пробрался к выходу, стараясь ничего не задеть. Замок щелкнул. Раз. Два. Вышел, снова дважды щелкнул замком. Дернул ручку для проверки. Заперто.

Коридор флигеля встретил меня сквозняком и тишиной. Я шел к своей каморке, стараясь ступать мягко, перекатывая стопу с пятки на носок.

Половица скрипнула под ногой. Звук показался мне оглушительным, как пистолетный выстрел. Я замер, прижавшись спиной к стене, и перестал дышать.

Где‑то далеко хлопнула дверь. На лестнице послышались шаги.

Сердце ухнуло в пятки. Жандармы?

Шаги приближались, гулкие в пустом коридоре. Я вжался в тень, молясь всем известным богам, чтобы меня не заметили. В соседнем коридоре прошел лакей с подносом, на котором позвякивал графин. Он даже не посмотрел в мою сторону, насвистывая какой‑то простенький мотивчик.

Просто лакей. Просто несет кому‑то «вечерний кефир».

Я выдохнул, чувствуя, как рубашка прилипает к спине. Паранойя – щедрая хозяйка, она угощает страхом по поводу и без.

Добравшись до своей двери, я нырнул внутрь, как в бомбоубежище, и тут же заперся на все засовы. Только здесь, в этих четырех стенах, я мог позволить себе перестать играть роль.

Комната была такой же, как утром. Узкая лавка, грубый стол. Моя крепость.

Я опустился на колени у лавки. Не для молитвы. Пальцы нащупали нужную доску в полу – третью от стены, с едва заметной зазубриной. Поддел ногтем, сдвинул в сторону.