– Пули?

– Полный ящик.

Я посмотрел в окно. Серые сумерки начинали сгущаться над Петербургом.

– Завтра будем доделывать, – твердо сказал я. – Ну а потом уже и на полигон за Невской заставой можно будет выбраться. Там, где никто не помешает. И где никто не услышит, если ствол все‑таки…

Я не договорил. Мы все знали, что может случиться. Разрыв ствола – это не просто неудача, это увечье или смерть.

– Не разорвет, – вдруг сказал Потап веско, откладывая стамеску. – Я за этот металл зубом клянусь. Там вязкость такая – молотом не расшибешь. Стрелять можно смело, Ваше Высочество.

Николай кивнул. Он бережно, словно ребенка, положил штуцер обратно на верстак.

– Полигон, – повторил он. – Я договорюсь о выезде, когда закончим всю работу. Скажу, что хочу потренироваться в стрельбе.

Он ушел, а я остался стоять над готовым оружием. Три штуки. Скоро мы узнаем, чего стоят наши бессонные ночи. И чего стоит моя жизнь, которую я поставил на этот проект как последнюю фишку в рулетке.

Дверь мастерской открылась почти беззвучно, но я дернулся так, словно туда бросили гранату. Нервы за последние сутки, никуда не делись – мозг все еще работал на повышенных оборотах, ожидая жандармов, убийц или самого Господа Бога с ордером на арест.

Но на пороге стоял Николай.

Не Наследник‑Цесаревич, закованный в парадный мундир с золотым шитьем, от которого у нормального человека рябит в глазах. Нет, передо мной стоял обычный подросток, сбежавший с уроков к любимым игрушкам. На нем была простая полотняная рубаха, расстегнутая у ворота, и штаны, которые явно видали лучшие времена. Но главное – глаза. Они горели азартом.

Я перевел взгляд на его руки. Пальцы были перепачканы чернилами. Синие, въевшиеся в кожу пятна, которые не смыть ни мылом, ни пемзой. Видимо, с самого утра он честно «грыз гранит» латыни, строча переводы Цицерона, как проклятый, только чтобы вырвать у судьбы (и учителей) право быть здесь.

– Успел, – выдохнул он, закрывая дверь спиной и скидывая с плеч шинель. – Аделунг в восторге, Дюпон в шоке. Я свободен до вечера.

Он даже не стал ждать приветствий или расшаркиваться. Вся эта дворцовая шелуха отлетела от него в тот момент, когда он переступил порог нашего «завода». Он был дома.

Николай мгновенно оценил обстановку. Увидел Кузьму, колупающего спусковую скобу, и его лицо озарилось улыбкой мастера, видящего фронт работ.

– Кузьма, подвинься, – бросил он, подхватывая со свободного верстака личный напильник – с тонкой насечкой и ручкой, которую он сам же и выточил неделю назад.

Мастер покорно сдвинулся, освобождая место у тисков. Николай уселся на табурет, привычно сгорбился, зажав деталь, и принялся за дело.

Вжик. Вжик. Вжик.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня разжимается тугой, ледяной узел, затянувшийся там прошлой ночью. Вот он. Живой и счастливый. Высунул кончик языка от усердия, смешно морщит нос, когда металлическая пыль летит в лицо. Он не знает, что я совершил ради того, чтобы он мог вот так спокойно сидеть и пилить железку. Не знает про подвал, про хруст шейных позвонков и запах паленого тряпья. И слава богу.

Пока он здесь, пока он улыбается своим мыслям и проверяет пальцем гладкость металла – всё не зря. Мой личный ад оправдан. Я – щит. Грязный, окровавленный, но надежный щит, за которым растет будущее Империи.

– Осторожнее с углами, Ваше Высочество, – пробурчал я, стараясь вернуть голосу обычную ворчливую интонацию наставника. – Скоба должна быть гладкой, чтобы палец не натирала. Солдат вам спасибо не скажет, если после десятого выстрела у него мозоль будет.

– Знаю, Максим, знаю, – отозвался он, не поднимая головы. – Я фаску снимаю радиусную. Как ты учил.

Работа закипела с новой силой. Теперь мы были полным составом. Оркестр снова играл тутти.

К полудню на главном верстаке лежало чудо. Первая единица. Номер 001.

Ствол лег в ореховое ложе, словно меч в ножны. Мы закрепили его клиньями, простучав их деревянной киянкой, чтоб сели намертво. Приклад, который я подгонял лично под анатомию Николая – чуть короче стандартного, с изгибом под его пока еще узкое плечо, – казался продолжением механизма.

– Замочную доску, – скомандовал я.

Кузьма подал механизм. Я вставил его в паз. Щелк. Идеально. Ни зазора, ни люфта.

– Фух, – выдохнул Потап, вытирая пот со лба рукавом. – Хорошо вошел, зараза.

Николай смотрел на винтовку так, как влюбленные смотрят друг на друга у алтаря. Он протянул руку и коснулся полированного дерева, потом холодной стали ствола.

– Она наша, – прошептал он.

Но времени на любование не было. Конвейер не ждет. Пока мы собирали первенца, работа над вторым и третьим стволом не останавливалась ни на минуту.

Я отошел в сторону, чтобы взять ветошь, и замер, наблюдая за нашими «тульскими медведями». Потап и Кузьма изменились. Исчезла та суетливость и неуверенность, что была в начале нашего пути. Они больше не спрашивали меня о каждом шаге. Не ждали понуканий.

Потап брал ствол, Кузьма уже протягивал ему подготовленную ложу. Один держал, второй загонял штифты. Они двигались синхронно, как части единого организма. Четыре руки, две головы, одна воля. Они поймали ритм. Тот самый производственный поток, о котором мечтал Генри Форд, но который мы реализовали здесь, в пыльном сарае 1810 года, на чистом энтузиазме и русском «авось».

В любой сложной архитектуре есть тот самый несущий узел, на котором держится, казалось бы, идеальное здание. У нас таким узлом стал кремневый замок.

Я стоял над верстаком, разглядывая наши безупречные стволы, любовно выглаженные ореховые ложа, и чувствовал себя идиотом. Мы сделали невозможное: притащили спецзаказ из Тулы, выточили дерево, которое не стыдно показать лондонским оружейникам, отлили пули, опережающие время на полвека. Но без замка всё это великолепие было лишь дорогой дубиной.

Изготовить кремневый замок «на коленке»? Ха‑ха. Три раза.

Это вам не гвоздь выковать. Здесь нужна ювелирная точность и, главное, правильная термообработка. Полка, на которую сыпется затравка, должна быть идеально подогнана к крышке огнива. Боевая пружина должна иметь такой закал, чтобы не лопнуть на морозе и не «сесть» после сотого взвода. А само огниво? Попробуй науглеродить железо так, чтобы оно давало сноп искр при ударе кремня, но не выкрошилось к чертям собачьим.

В нашем распоряжении были только мои теоретические знания, руки Кузьмы и печь, которая годилась разве что для плавки свинца и разогрева супа.

– Не выйдет, – глухо сказал я, бросая на верстак искореженный кусок металла – нашу пятую попытку выковать пружину. Она лопнула с сухим треском, похожим на смешок судьбы. – Мы уперлись в потолок, Николай Павлович. Ствол есть, приклад есть, а искры нет. А без искры это просто красивая железная труба.

Николай, сидевший на своем любимом табурете, перестал крутить в руках штангенциркуль. Он не выглядел расстроенным. Скорее, задумчивым. Он смотрел на проблему не как ремесленник, у которого кончился материал, а как администратор, у которого есть доступ к ресурсам.

– Нам нужен готовый донор, – продолжил я, вытирая руки ветошью. – Качественный, проверенный механизм. Английский или тульский, старой школы. Но где его взять? Ламздорф нос сует в каждую щель. Если мы запросим выписку из арсенала через канцелярию, он узнает к вечеру. И тогда плакали наши стрельбы.

Мальчик медленно поднял на меня глаза без тени сомнения.

– Зачем нам канцелярия? – спросил он спокойно. – У нас в малом охотничьем арсенале, в том, что в третьем запасном коридоре, висят три старых егерских штуцера. Кажется, еще павловских времен. Тяжелые, неудобные, никто ими лет десять не пользовался. Они там пылью заросли так, что их под описью едва видно.