Я — мина замедленного действия.

Я хожу по дворцу, улыбаюсь Николаю, учу его баллистике, а за моей спиной тянется шлейф из чужого прошлого. Мутного и пьяного прошлого дворового мужика, который, как выяснилось, был не просто пьянью, а «спящим агентом» для отвлекающего маневра. Расходником. Мясом.

Сколько еще таких «Серых» бродит по питерским подворотням? Сколько людей могут однажды подойти ко мне на улице, хлопнуть по плечу и сказать: «Здорово! А помнишь, ты обещал?..»

И я не смогу сказать: «Вы ошиблись номером, абонент сменил оператора».

Меня трясло. Не от холода — печь была натоплена на славу (сам топил, знаю), — а от ощущения полной, тотальной беззащитности. Я построил крепость из лжи, окружил себя стенами из инженерного авторитета и монаршего покровительства. Но фундамент этой крепости стоял на болоте чужой биографии. И это болото только что начало булькать.

Нужно было что-то делать. Но что? Бежать? Куда? В Америку? Без денег, без знания географии этого времени, с лицом, которое, возможно, висит на досках розыска у подполья? Глупо. Оставаться и ждать, пока за мной придут? Страшно.

Я закрыл глаза и увидел лицо того, второго, которого я оставил связанным в горящем подвале. Его глаза. В них не было мольбы. В них было обещание.

Если он выжил… Если он выбрался…

Тогда сценарий номер два превращается в сценарий номер один, только с летальным исходом для меня лично.

Я открыл глаза и первое, что увидел, был пол. Грубые, выскобленные доски, забитые пылью в щелях.

Странный ракурс для пробуждения. Обычно люди просыпаются глядя в потолок, или, на худой конец, в стену. Я же лежал носом в плинтус, скрючившись в позе эмбриона, которого насильно вытащили из уютной утробы в холодный мир. Правая рука затекла так, что я ее почти не чувствовал.

Я сжал и разжал кулак несколько раз, пытаясь заставить кровь двигаться по венам, разгоняя её по затекшей конечности.

Поднялся я не сразу. Сначала пришлось договориться с позвоночником, который за пару часов сна на жестком полу решил, что мы теперь одно целое с паркетом. Тело ныло. Каждая мышца напоминала, что я не спецназовец и не герой боевика, а офисный работник, волею судьбы закинутый в тело крепостного. Но вот голова…

Голова была пугающе ясной.

Никакого тумана, никакой паники, которая душила меня ночью. Вместо эмоций внутри включился холодный, хирургический свет. Это было состояние человека, который уже проиграл все свои ставки в казино, вышел на улицу без пальто и вдруг понял, что погода, в общем-то, не такая уж и дрянная. Терять больше нечего. А когда нечего терять, исчезает страх. Остается только голая функциональность.

Я поплелся к умывальнику. Вода в ведре была холодной. Я зачерпнул ледяную жижу и плеснул в лицо. Холод обжег кожу, смывая остатки липкого сна.

Посмотрел на свои руки.

Новых ссадин и крови нет. Ни своей, ни чужой.

— Чисто, — прошептал я своему отражению в темной воде. — Формально ты чист, Макс.

Одежда тоже была в порядке. Немного помята, пахнет гарью, но для истопника это профессиональный парфюм, никто и внимания не обратит. Я одернул рубаху, застегнул кафтан.

Сегодня воскресенье. Значит, скоро закончится служба. Николай придет сразу после литургии. Он будет ждать прогресса, будет ждать своего наставника, уверенного и спокойного герра фон Шталя, а не дрожащего неврастеника, который ночью сжигал людей.

Мне нужны были эти руки. Твердые, не дрожащие руки. Мне нужно было сегодня стоять за верстаком и показывать мальчику, как правильно держать резец. Если он заметит хоть тень страха в моих глазах — все может рухнуть.

Работа. Вот мой морфий. Руки заняты — голова не рехнется.

Я вышел из комнаты, запер дверь на два оборота (теперь это стало рефлексом, как ctrl+s) и двинулся к выходу из флигеля.

Двор Зимнего обычно в это время жил своей рутинной жизнью: лениво переругивались кучера, звенели ведра, маршировала смена караула. Но сегодня ритм сбился.

Я почувствовал это сразу, как только толкнул тяжелую дверь. Воздух был наэлектризован. Хотя, я до последнего надеялся, что это лишь моя паранойя.

У конюшен, сбившись в кучу, о чем-то жарко шептались конюхи, то и дело тыча пальцами в небо. Дворовые бабы, обычно спешащие по своим делам с корзинами белья, застыли у ворот, как стайка встревоженных ворон. Даже солдат у ворот стоял не по уставу, вытянув шею в сторону города.

Я перевел взгляд туда же, куда смотрели все.

Юго-запад. Туда, где я имел честь прогуляться сегодня ночью.

На фоне низкого, свинцового петербургского неба, едва различимая, но несомненная, тянулась грязно-серая полоса. Она не поднималась столбом, а стелилась, размазанная ветром, таяла в сыром воздухе, но запах… Ветер доносил его отчетливо. Горький, едкий запах большого пожарища. Сгоревшее дерево, тряпье и что-то еще, тошнотворно сладковатое.

Желудок скрутило спазмом. Во рту мгновенно стало кисло, будто я разжевал лимон вместе с кожурой. Мир качнуло.

Это был мой костер. Мой личный ад, который я оставил тлеть в том подвале.

«Спокойно, — приказал я себе. — Иди. Просто иди».

Я заставил себя сделать шаг. Потом второй. Главное — не менять темп. Не бежать, но и не красться. Походка человека, у которого есть дело и которому плевать на все эти глупости.

Я проходил мимо людей, кожей чувствуя их взгляды. Я сканировал их лица боковым зрением, как система распознавания.

Вот старший конюх. Смотрит на меня? Нет, смотрит сквозь меня, сплевывая на брусчатку. Ему плевать.

Вот прачка с корзиной. Взгляд скользнул по моему лицу и тут же вернулся к соседке. Любопытство? Да, но не ко мне. Им интересно, чей дом сгорел и сколько добра пропало. Погиб ли кто?

Равнодушие. Спасительное, великое равнодушие большого города. Пожары в Петербурге — дело житейское. Горят склады, горят доходные дома, горят надежды. Пока огонь не лижет твои пятки, это просто повод для сплетен, а не для расследования.

Никто не тыкал в меня пальцем. Никто не кричал: «Держи убийцу!». Мир не рухнул. Пока.

Я дошел до дверей мастерской и толкнул створку.

Внутри было тепло и пахло стружкой, а не гарью. Потап и Кузьма уже были здесь. Мои тульские медведи, верные привычке, пришли раньше времени, несмотря на выходной. Для них безделье было мукой похуже зубной боли.

Потап возился у верстака, примеряя ложе к нашему драгоценному стволу. Кузьма точил какой-то инструмент на оселке. Мирная, пасторальная картина.

Я снял кафтан, стараясь, чтобы движения были плавными и выглядели ленивыми. Повесил на гвоздь.

— Что там за шум на дворе? — спросил я, разминая шею. Голос прозвучал немного хрипло, но ровно. — Разгалделись как сороки, работать мешают.

Потап даже головы не поднял. Он аккуратно снимал стружку с ореховой заготовки, и для него это было важнее всех новостей мира.

— Да пожар недалече, — буркнул он в усы. — Говорят, трактир какой-то полыхнул али склад. Ветер с той стороны, вот и несет гарью.

— Трактир — это плохо, — заметил я, подходя к своему месту. — Водку жалко.

Потап хмыкнул, оценив шутку.

Я взял в руки штангенциркуль. Инструмент холодил пальцы, возвращая ощущение реальности. Все нормально. Просто пожар. Бытовуха.

И тут Кузьма, который до этого лишь монотонно шоркал железом о камень, поднял голову. В его глазах, обычно спокойных и немного сонных, мелькнуло что-то странное.

— Оно-то так, герр Максим, — сказал он тихо. — Пожар — дело привычное. Только вот люди бают… чудно там.

Я замер. Инструмент в моих руках дрогнул.

— Чего чудного-то? — спросил я, не оборачиваясь, делая вид, что изучаю шкалу нониуса.

— Обычный пожар — его водой залили и забыли, — продолжал Кузьма, пробуя пальцем остроту лезвия. — А там, сказывают, еще по дымящемуся ходили… эти. В синих мундирах. Тайная экспедиция, говорят, крутилась.

— Да ладно брехать-то, Кузьма, — буркнул я.