— Батюшка сказал… — он хватал ртом воздух, захлебываясь словами. — Он сказал, что я слуга дьявола! Что мои опыты — это гордыня! Что я пытаюсь разобрать Божий мир, как… как нечестивый часовщик чужие часы!
Я молчал, чувствуя, как холод ползет по спине. Отец Серафим знал куда бить. Он был профессионалом. Он не стал атаковать физику. Он не стал спорить с баллистикой. Он ударил по самому больному — по душе. По страху четырнадцатилетнего мальчика перед вечными муками.
— Он сказал, что те, кто ищут ответы в числах, а не в молитве — враги Христовы! — Николай почти кричал, и в его глазах стояли слезы отчаяния. — Что наука — это искушение! Что я гублю свою бессмертную душу ради железных игрушек! Максим!
Он смотрел на меня с такой надеждой и ужасом, словно я был демоном, который его обольстил, и одновременно единственным, кто может его спасти.
— Я не хочу в ад, Максим! — прошептал он, оседая на стоявший рядом ящик. — Я не хочу быть врагом Бога.
Ситуация была патовая. Критическая уязвимость системы.
Если я сейчас начну спорить с религией, я проиграю. Логика против веры — это как нож против танка. Бесполезно. Я не могу сказать ему: «Бога нет, это все сказки». Это разрушит его мир окончательно, и он возненавидит меня за то, что я отнял у него опору. Но я не могу и согласиться с попом, потому что тогда мы закрываем лавочку, тушим горн и идем бить поклоны, пока Наполеон не сожжет Москву. Да и на сколько я помнил — Николай всегда был глубоко верующим. Это нельзя было ломать.
Мне нужно было третье решение. Синтез.
Я медленно вытер чай с верстака тряпкой. Дал себе тридцать секунд. Раз, два, три… Мозг лихорадочно перебирал варианты. Галилей? Сожгли. Джордано Бруно? Сожгли. Коперник? Слишком сложно.
Нужен кто-то свой. Кто-то неоспоримый. Кто-то, кто был бы и гением, и верующим, и русским до мозга костей.
И тут меня осенило. Спасибо, интернет 2020-х, спасибо «Пикабу» и всем пабликам с цитатами великих людей, которые я читал в туалете вместо работы.
Я сел на край верстака, прямо напротив Николая. Спокойно. Без резких движений.
— Николай Павлович, — тихо спросил я. — Вы знаете, кто такой Михаил Васильевич Ломоносов?
Мальчик моргнул. Вопрос был настолько невпопад, настолько перпендикулярен его истерике, что сбил его с толку.
— Ломоносов? — переспросил он, шмыгнув носом. — Конечно. Ученый. Поэт. Университет основал. Оды писал императрице Елизавете.
— Верно, — кивнул я. — А скажите мне, был ли он безбожником?
Николай нахмурился, вспоминая уроки.
— Нет… Кажется, нет. Он был православным. Оды духовные перелагал. В церковь ходил.
— Вот именно, — я поднял палец вверх. — Набожный человек. Русская душа. Постился, молился и крест носил. И при этом, Ваше Высочество, этот самый набожный христианин открыл закон сохранения материи. Он доказал, что у Венеры есть атмосфера. Он варил цветные стекла для мозаик, изучая химию. Он гонял электричество, изучая грозу.
Я видел, как в глазах Николая начинает проясняться. Истерика отступала, вытесняемая любопытством.
— Но как же… — пробормотал он. — Как он не боялся? Батюшка говорит…
— А вот что говорил сам Ломоносов, — я перебил его мягко, но настойчиво. — Запомните эти слова, Николай. Запомните на всю жизнь, как «Отче наш».
Я набрал в грудь воздуха и процитировал, стараясь вложить в каждое слово вес могильной плиты, которой можно придавить любое мракобесие:
— «Создатель дал роду человеческому две книги. В одной показал свое величество, в другой — Свою волю. Первая — видимый сей мир, Им созданный. Вторая — Священное Писание. Толкователи и проповедники Священного Писания показывают нам путь к блаженству, а изыскатели вещей натуральных показывают Божие могущество, премудрость и благость».
Я замолчал. В мастерской повисла тишина, нарушаемая лишь треском углей в печи.
Слова упали в благодатную почву. Я видел, как лицо Николая разглаживается. Уходит то страшное напряжение, которое сковывало его последние полчаса. Две книги. Не одна против другой, а две вместе. Это было просто. Это было гениально и это было спасением.
Он поднял на меня глаза. В них больше не было ужаса. Там было немое, детское облегчение.
— Две книги… — прошептал он. — Значит… изучать мир — это читать первую книгу?
— Всё правильно. Разве грех — читать книгу, которую написал Отец? — я встал и подошел к полке.
Там, среди напильников и каких-то склянок, стояла моя механическая птица. Та самая с пружинным сердцем, которую я собрал, когда он умирал.
Я взял ее в руки. Повернул ключ. Четыре оборота.
Птица встрепенулась. Крылья из латуни дернулись, клюв открылся, и раздалось знакомое, скрипучее, но такое родное: «Тинь-тинь-тирьям…».
— Вот, — сказал я, ставя игрушку на верстак, прямо рядом с валяющимся молитвословом. — Посмотрите на нее. Я сделал ее руками. Здесь нет магии. Пружина, шестеренки, мембрана и рычаг. Чистая механика.
Птица махала крыльями, отбрасывая тень на стену.
— Скажите честно, Ваше Высочество… Есть в ней красота?
Николай посмотрел на это чудо техники. Его губы дрогнули в слабой улыбке.
— Есть, Максим. Она… она чудесная.
— А кто вложил в нее эту красоту? — спросил я. — Формула? Чертеж? Нет. Я вложил. Человек. Создатель этого механизма.
Я наклонился к нему ближе.
— А кто вложил красоту в живую птицу? В закат над Невой? В структуру снежинки, которую мы рассматривали под лупой? В законы движения планет?
Он молчал, глядя на меня широко раскрытыми глазами.
— Называйте это Богом, — продолжил я. — Называйте Природой. Суть одна. Мы не спорим с Творцом, когда изучаем мир, Николай. Мы просто пытаемся понять, как гениально Он все устроил. Мы читаем Его чертежи. И отец Серафим неправ. Не потому что он плохой человек или хочет вам зла. А просто потому, что он всю жизнь читал только одну книгу из двух. И боится второй, потому что не понимает языка, на котором она написана.
— Языка чисел? — тихо спросил мальчик.
— Да. Языка математики.
Николай медленно встал. Он подошел к месту, где лежал молитвослов. Нагнулся. Поднял книгу.
Он отряхнул бархатный переплет от древесной пыли. Бережно расправил помятый уголок.
Потом он подошел к полке с чертежами. Туда, где лежали схемы нашего штуцера, расчеты баллистики и формулы сплавов.
Он поставил молитвослов на полку. Рядом с чертежами. Бок о бок. Корешок к бумаге.
Два союзника. Две книги.
Постоял секунду, глядя на этот странный натюрморт: святое писание и оружейная схема.
— Две книги, — повторил он твердо. — Природа и Писание. Я буду читать обе, Максим.
Он повернулся ко мне. В его взгляде появилась новая глубина. Взрослая.
Он перекрестился. Быстро и привычно, но теперь в этом жесте не было страха. Это было рабочее действие. Как надеть защитные очки перед сваркой. «С Богом».
Затем он решительно подошел к верстаку и сел на свой табурет.
— Давай считать, — сказал он деловито, стягивая парадные перчатки и швыряя их на подоконник. — У нас еще три заготовки для затвора не проверены. И свинец надо переплавить, там шлака много было в прошлый раз.
Я не смог сдержать улыбки. Я чувствовал, как с плеч падает невидимый мешок с цементом, который я тащил с той самой минуты, как увидел его лицо в церкви. Мы прошли по краю. Мы не упали в фанатизм и не свалились в цинизм. Мы нашли баланс.
А это в механике — самое главное.
— И помолимся, — добавил Николай, беря в руки штангенциркуль, — чтобы ствол не разорвало при первом испытании.
Я хмыкнул, раздувая мехи горна. Пламя весело загудело, пожирая уголь.
— Бог помогает тем, кто сам себе помогает, Ваше Высочество, — ответил я, подкидывая топлива. — А мы еще и тройной запас прочности заложим. На случай, если Он вдруг отвлечется на дела в других галактиках.
Николай засмеялся. На этот раз легко и свободно.
Работа закипела. Мы снова были в строю. Команда «Инженер и Император». И теперь у нас была не только наука, но и, черт возьми, благословение. Пусть и своеобразное. Авторское.
